– Потому ли, что, после пятого и шестого октября вернувшись к себе на ферму, ты застал амбары пустыми, а поля нераспаханными?
– Я богат, – возразил Бийо, – один пропавший урожай мне нипочем.
– Значит, – сказал незнакомец, заглянув Бийо в лицо, – это оттого, что твоя дочь Катрин…
– Молчите! – произнес фермер, стиснув незнакомцу руку. – Ни слова об этом.
– Почему же? – возразил незнакомец. – Ведь я говорю об этом, чтобы помочь тебе отомстить.
– Тогда, – сказал Бийо, побледнев и вместе с тем улыбаясь, – тогда дело другое, давайте поговорим.
Питу не думал больше о еде и питье, он смотрел на незнакомца, словно на колдуна.
– И как же намерена действовать твоя месть? – с улыбкой продолжал иностранец. – Скажи. По-крохоборски, расправой с отдельным человеком, как ты уже пытался однажды?
Бийо стал бледней мертвеца; Питу чувствовал, как по всему телу его пробежала дрожь.
– Или ты собираешься преследовать всю касту?
– Собираюсь преследовать всю касту, – сказал Бийо, – потому что преступление одного человека – это их общее преступление; и господин Жильбер, которому я жаловался, сказал мне: «Бедняга Бийо, то, что случилось с тобой, случилось уже с сотнями тысяч отцов! Чем еще заниматься дворянам, если в молодости не похищать девушек из простонародья, а в старости не тянуть деньги из короля?.
– Вот как! Жильбер тебе это сказал?
– Вы его знаете?
Незнакомец улыбнулся.
– Я знаю всех людей, – сказал он, – и тебя, Бийо, фермера из Писле, и Питу, капитана арамонской национальной гвардии, и виконта Изидора де Шарни, бурсоннского сеньора, и Катрин.
– Я тебе уже говорил, брат, чтобы ты не произносил этого имени.
– Почему же?
– Что же с ней стряслось?
– Она умерла!
– Да нет же, она не умерла, папаша Бийо, – вскричал Питу, – ведь…
И с языка у него чуть не сорвалось: «Ведь я знаю, где она находится, и каждый день с ней вижусь., но Бийо твердым, не допускавшим возражений тоном повторил:
– Она умерла!
Питу склонил голову; он понял.
Быть может, Катрин была жива для других, но для него, отца, она умерла.
– Так, так! – воскликнул незнакомец. – Будь я Диогеном, я потушил бы свой фонарь: полагаю, что я встретил человека.
Затем он встал, протянул Бийо руку и сказал:
– Брат, пойдем, прогуляемся немного, а этот славный молодой человек тем временем допьет свою бутылку и расправится с колбасой.
– Охотно, – отвечал Бийо, – я начинаю понимать, что ты хочешь мне предложить.
И, взяв незнакомца под руку, он сказал, обратившись к Питу:
– Жди меня здесь, я вернусь.
– Знаете ли, папаша Бийо, – возразил Питу, – если вас долго не будет, я заскучаю! У меня осталось всего полбутылки вина, огрызок колбасы да тонкий ломтик хлеба.
– Ладно, славный Питу, – отозвался незнакомец. – Масштабы твоего аппетита нам известны, и мы пришлем тебе чего-нибудь такого, чтобы ты набрался терпения, дожидаясь нас.
И в самом деле, не успели незнакомец с Бийо скрыться из виду за углом стены из зелени, как на столе перед Питу возникли новая колбаса, второй каравай и третья бутылка вина.
Питу ничего не понял из того, что произошло; он был весьма удивлен и в то же время сильно встревожен.
Но удивление и тревога, как и все вообще чувства, крайне обостряли в нем чувство голода.
Итак, Питу под воздействием удивления, а главное, тревоги ощутил непреодолимую потребность отдать должное принесенным ему яствам и с пылом, который мы за ним уже знаем, утолял эту потребность до самого прихода Бийо, который вернулся один и молча, но с просветлевшим лицом, в котором отражалось чувство, напоминавшее радость, опустился на стул напротив Питу.
– Ну, что? – спросил тот у фермера. – Какие новости, папаша Бийо?
– Новости такие, что завтра ты, Питу, отправишься домой один.
– А вы как же? – спросил капитан национальной гвардии.
– Я? – отозвался Бийо. – Я остаюсь.
Если наши читатели пожелают – поскольку с событий, о которых мы только что поведали, миновала целая неделя, – итак, если наши читатели пожелают вновь встретиться кое с кем из главных действующих лиц нашей истории, лиц, которые не только играли роль в прошлом, но и предназначены играть ее в будущем, мы приглашаем их присесть у фонтана на улице Платриер, к которому приходил когда-то мальчик Жильбер, гость Руссо, чтобы обмакнуть в его воду свой черствый хлеб. Оказавшись здесь, мы поведем наблюдение и пойдем за одним человеком, который вскоре должен здесь оказаться, и мы узнаем его, но уже не по форменному платью представителя от провинций – платью, которое после отъезда ста тысяч депутатов, присланных Францией, неизбежно привлекло бы к себе повышенное внимание окружающих, а наш герой отнюдь не стремится к этому, – но в простом и более привычном наряде богатого фермера из парижских окрестностей.
