– А, это вы! Знаю, что вы уже исполнили часть вашего обещания. В Париже известно, что я болен, и вот уже два часа, как бедному Тайчу приходится каждые десять минут сообщать о моем здоровье друзьям, которые приезжают спросить, не стало ли мне лучше, а быть может, и врагам, которые являются узнать, не стало ли мне хуже. С первой частью все ясно. Теперь скажите, исполнили ли вы вторую?
– Что вы имеете в виду? – с улыбкой спросил Жильбер.
– Сами знаете.
Жильбер пожал плечами в знак несогласия.
– Вы были в Тюильри?
– Был.
– Видели короля?
– Видел.
– А королеву?
– Тоже.
– И сообщили им, что скоро они от меня избавятся?
– Во всяком случае, сообщил, что вы больны.
– И что они сказали?
– Король осведомился, не потеряли ли вы аппетита.
– А когда вы подтвердили что так оно и есть?
– От души посочувствовал вам.
– Добрый король! В день моей смерти он скажет друзьям, как Леонид:
«Нынче я ужинаю у Плутона.» А что же королева?
– Королева посочувствовала вам и с интересом о вас расспросила.
– В каких выражениях, доктор? – спросил Мирабо, придававший, по-видимому, большое значение ответу Жильбера.
– В очень благожелательных.
– Вы дали мне слово, что повторите буквально все, что она вам скажет.
– Но я не могу вспомнить все буквально.
– Доктор, вы все прекрасно помните.
– Клянусь вам…
– Доктор, вы обещали; неужели вам хочется, чтобы я считал вас человеком, который не держит слова?
– Как вы требовательны, граф!
– Да, я таков.
– Вы настаиваете на том, чтобы я воспроизвел вам все, что сказала королева?
– Слово в слово.
– Ну хорошо же, она сказала, что лучше бы эта бо-лезнь приключилась с вами утром того дня, когда вы с трибуны защищали трехцветное знамя.
Жильберу хотелось оценить, какое влияние на Мирабо оказывает королева.
Тот так и привскочил в своем шезлонге, словно прикоснувшись к вольтовой дуге.
– Как неблагодарны короли! – прошептал он. – Этой речи ей хватило, чтобы забыть о двадцати четырех миллионах, полученных по цивильному листу королем, и еще четырех, составляющих ее часть. Так, значит, эта женщина не знает, так, значит, этой королеве неведомо, что мне для этого пришлось вновь завоевывать популярность, которой я лишился из-за нее же!
Так, значит, она уже не помнит, что я предложил Франции отсрочку авиньонского собрания, чтобы поддержать короля, терзавшегося угрызениями совести из-за религии! Какая ошибка! Значит, она уже не помнит, что, когда я председательствовал в Якобинском клубе, все три месяца, что длилось мое председательство, стоившее мне десяти лет жизни, я защищал закон о составе национальной гвардии, ограниченном активными гражданами!
Опять ошибка! Значит, она уже не помнит, что, когда в Собрании обсуждали проект закона о присяге священнослужителей, я потребовал, чтобы для духовников, принимающих исповеди, присяга была сокращена! Опять ошибка! О, эти ошибки! Эти ошибки! Я заплатил за них сполна, – продолжал Мирабо, а между тем погубили меня вовсе не эти ошибки: бывают такие времена, когда никакие промахи не приводят к падению. Однажды я выступил на защиту дела правосудия, дела гуманности, хотя это также было ради королевского семейства: пошли нападки на бегство теток короля; кто-то предложил принять закон против эмиграции. «Если вы примете закон против эмигрантов, – вскричал я, – клянусь, что никогда не подчинюсь ему!.. И проект этого закона был единодушно отвергнут. И вот то, чего не могли совершить мои неудачи, совершил мой триумф. Меня назвали диктатором, меня вынесла на трибуну волна ярости – для оратора ничего не может быть хуже этого. Я восторжествовал во второй раз, но мне пришлось обрушиться на якобинцев.
