Но поначалу королеву поразил лишь угрюмый вид здания, в которое ей предстояло войти. Ни один дворец, принадлежи он монарху или князю церкви, не выглядел столь печальным и не мог бы с большим основанием притязать на то, чтобы предоставить приют несчастнейшей королеве, просящей впустить ее на одну ночь под его своды. Он был совершенно не похож на Версаль: монументальность Версаля пышна, а монументальность этого дворца – проста; широкий наклонный подъезд, мощенный кирпичом, вел к покоям, а сами комнаты выходили в сад, основанием для которого служили городские валы; над садом возвышалась колокольня, вся увитая плющом, от нее аллея падубов вела к кабинету, где красноречивый епископ Мо время от времени издавал мрачные вопли, предвещающие падение монархий.
Королева обежала взглядом это угрюмое здание и, найдя, что оно соответствует ее душевному настроению, оглянулась, ища, на чью руку она могла бы опереться, чтобы осмотреть дворец.
Рядом был только Барнав.
Королева улыбнулась.
– Сударь, подайте мне руку, – сказала она, – и будьте добры послужить мне проводником по этому старинному дворцу. Одна я не осмелюсь пройти по нему: мне страшно – а вдруг я услышу тот громовой голос, что однажды потряс христианский мир воплем: «Государыня умирает! Государыня мертва!».
Барнав с поспешностью, но и с почтительностью предложил руку королеве.
Однако королева вновь оглянулась: ее беспокоило упорное отсутствие де Шарни.
Все подмечающий Барнав заметил и этот взгляд.
– Вашему величеству что-то нужно? – осведомился он.
– Да, я хотела бы знать, где король, – ответила Мария Антуанетта.
– Он оказал честь господину Петиону принять его и беседует с ним, объяснил Барнав.
Королева сделала вид, что удовлетворена ответом.
Чувствуя, что ей необходимо вырваться из круга обуревающих ее мыслей, она сказала Барнаву:
– Идемте.
И она повлекла его с собой через залы епископского дворца.
Казалось, она бежит, не глядя по сторонам, преследуя тень, существующую только в ее мозгу.
Наконец в спальне великого проповедника королева, чуть ли не запыхавшись, остановилась.
По случайности остановилась она напротив женского портрета.
Машинально подняв глаза, она прочла на раме: «Мадам Генриетта. – и вздрогнула.
Барнав ощутил эту дрожь и, не понимая ее причины, осведомился:
– Ваше величество нехорошо себя чувствует?
– Нет, – ответила она, – но этот портрет… Генриетта…
Барнав понял, что происходит в сердце несчастной женщины.
– Да, – заметил он, – Генриетта, но это Генриетта Английская, жена беспечного Филиппа Орлеанского, а не вдова несчастного Карла Первого; не та, которая думала, что умрет от холода в Лувре, а та, что умерла, отравленная в Сен-Клу, и перед смертью послала кольцо Боссюэ… – И после некоторого колебания он добавил:
– Я предпочел бы, чтобы это был портрет другой Генриетты.
– Почему? – спросила Мария Антуаннета.
– Потому что есть уста, которые только и могут осмелиться дать определенные советы, и обычно это те уста, что замкнула смерть.
– А не могли бы вы, сударь, сказать мне, какой совет дали бы мне уста вдовы короля Карла? – поинтересовалась Мария Антуанетта.
– Попытаюсь, если ваше величество прикажет, – ответил Барнав.
– Что ж, попытайтесь.
– «О сестра моя, – сказали бы вам эти уста, – неужели вы не видите сходства между нашими судьбами? Я приехала из Франции, а вы из Австрии, и была для англичан такой же чужестранкой, как вы для французов. Я могла бы подать моему заблуждавшемуся супругу добрые советы, но я хранила молчание или подавала дурные. Вместо того чтобы сплотиться с его народом и сплотить народ вокруг него, я побуждала его к войне, посоветовала ему пойти с ирландскими мятежниками на Лондон. Я не только поддерживала переписку с врагами Англии, но дважды ездила во Францию, чтобы привести в Англию чужеземных солдат…»
Барнав запнулся.
– Продолжайте же, – поджав губы и нахмурив брови, бросила королева.
– Стоит ли, ваше величество? – промолвил молодой оратор, печально покачав головой. – Вы ведь не хуже меня знаете, чем закончилась эта кровавая история.
