Когда собрание приступило к голосованию, толпа составила и подписала обращение; она пришла передать его Национальному собранию и обнаружила, что охрана его еще усилилась. В тот день все представители власти были военные: председателем Национального собрания был молодой полковник Шарль Ламет, национальной гвардией командовал молодой генерал Лафайет, и даже достойнейший астроном Байи, перепоясавший свой кафтан ученого трехцветным шарфом и накрывший голову мыслителя муниципальной треуголкой, среди штыков и пик выглядел достаточно воинственно; увидев его в таком наряде, г-жа Байи приняла бы его за Лафайета, как, по слухам, иногда принимала Лафайета за своего мужа.
Толпа вступила в переговоры и была настроена до такой степени невраждебно, что не было никакой возможности отказаться от переговоров с ней.
В результате этих переговоров ее представителям было дозволено поговорить с гг. Петионом и Робеспьером. Видите, как растет популярность новых имен по мере того, как снижается популярность Дюпора, Ламета, Барнава, Лафайета и Байи? Представители в количестве шести человек были пропущены с надежным сопровождением в здание Национального собрания. Предупрежденные Робеспьер и Петион поспешили им навстречу и встретили в переходе Фейанов.
Но было уже поздно, голосование завершилось.
Оба члена Собрания были недовольны результатами голосования и, вероятно, постарались расписать его посланникам народа в самых черных красках. В результате те, совершенно разъяренные, возвратились к посылавшей их толпе.
Народ проиграл в самой, казалось, выигрышной игре, в какую когда-либо давала ему сыграть судьба.
Поэтому он был взбешен, рассеялся по городу и начал с того, что заставил закрыть театры. А закрыть театры – это, как говорил в 1830 году один наш друг, все равно что вывесить над Парижем черный траурный флаг.
В Опере был гарнизон, и он оказал сопротивление.
Лафайет, имевший под рукой четыре тысячи ружей и тысячу пик, хотел одного: сразу же подавить начавшийся мятеж, – но муниципальные власти не отдали ему такого приказа.
До сих пор королева была в курсе событий, но на этом донесения прекратились, и что было дальше, оставалось для нее тайной за семью печатями.
Барнав, которого она ждала с таким нетерпением, должен был рассказать, что происходило пятнадцатого июля.
Впрочем, все чувствовали, что надвигается некое чрезвычайное событие.
Королю, который тоже ждал Барнава во второй комнате г-жи Кампан, сообщили, что к нему пришел доктор Жильбер, и он, чтобы получить более полные сведения о событиях, поднялся к себе для встречи с Жильбером, оставив Барнава королеве.
Наконец около половины десятого послышались шаги на лестнице, зазвучали голоса: пришедший обменялся несколькими словами со стоявшим на площадке часовым, и вот в конце коридора показался молодой человек в мундире лейтенанта национальной гвардии.
То был Барнав.
Королева, у которой сердце стучало так, словно она наконец-то дождалась обожаемого возлюбленного, приоткрыла дверь, и Барнав, бросив взгляд в оба конца коридора, проскользнул в комнату.
Дверь тотчас же закрылась, но, пока не проскрежетал ключ в скважине, не было произнесено ни слова.
Сердца обоих бились одинаково учащенно, но по совершенно разным причинам. У королевы оно билось в надежде на мщение, у Барнава от желания быть любимым.
Королева стремительно прошла во вторую комнату, так сказать, к свету.
Не то чтобы она опасалась Барнава и его любви, нет, она знала, сколь почтительна и преданна его любовь, но тем не менее, руководствуясь женским инстинктом, избегала темноты.
Войдя туда, она села на стул.
Барнав остановился в дверях и быстрым взглядом обежал крохотную комнатку, освещенную всего лишь двумя свечами.
Он ждал увидеть короля, на обоих предыдущих его встречах с Марией Антуанеттой тот присутствовал.
Сегодня его не было. Впервые после прогулки по галерее епископского дворца в Мо Барнав был наедине с королевой.
Его рука невольно поднялась к сердцу, чтобы умерить его биение.
– Ах, господин Барнав, – заговорила наконец королева, – я жду вас уже целых два часа.
После этого упрека, произнесенного столь мягким голосом, что прозвучал он не как обвинение, а скорее как жалоба, Барнав чуть не бросился к ногам королевы; удержала его только почтительность.
Сердце подсказало ему, что иногда упасть к ногам женщины – значит выказать недостаток почтительности.
– Увы, государыня, вы правы, – сказал он, – но надеюсь, ваше величество верит, что это произошло не по моей воле.
– Да, – кивнула королева. – Я знаю, вы преданы монархии.
– Я предан главным образом королеве, – возразил Барнав, – и хочу, чтобы ваше величество были совершенно уверены в этом.
– Я в этом не сомневаюсь, господин Барнав. Итак, вы не могли прийти раньше?
– Я хотел прийти в семь, государыня, но было еще слишком светло, и к тому же на террасе я встретил господина Марата. Как только этот человек смеет приближаться к вашему дворцу?
