Что могла противопоставить Франциска против всего этого, кроме своей безграничной любви и нравственных качеств? Не подлежит сомнению, что это самые могущественные орудия в руках женщины, когда она имеет дело с правильно организованной натурой. Но Франциск даже в любви подчинялся только капризам своей фантазии. Ему нравилось быть любимым, как и всякому другому человеку, но он был избалованный король и слишком приучил себя к неблагодарности, чтобы любовь Франциски могла произвести на него особенно сильное впечатление. Что же касается влияния, которое она могла оказать на него своими нравственными качествами, то и с этой стороны она была бессильна. По своему простодушию она не заметила намерения герцогини уронить ее во мнении короля и не приняла против этого никаких мер. Если она была расстроена и озабочена будущностью, то не встречала никакого участия со стороны своего возлюбленного, потому что он видел в этом неуместную заботливость о собственном счастье. Он требовал от нее полного бескорыстия, или вернее сказать, безличности и считал нарушением своих иллюзий, что избранная им женщина могла интересоваться чем-либо помимо него или имеет притязание на сочувствие или помощь с его стороны.
Из этого не следует, что король Франциск не был способен оказать какое-либо внимание предмету своей любви; напротив, подражая во всем средневековому рыцарству, он отличался крайней любезностью. Но он хотел, чтобы и в этом инициатива исключительно принадлежала ему, и глубоко возмущался, если на него заявляли какие-либо притязания; по воле своей фантазии он с удовольствием отдал бы корону, но приходил в дурное расположение духа, если должен был взять на себя малейшее нравственное обязательство.
Франциска представляла с ним полную противоположность. Жертвуя собой, будущностью, всем, что было в ее власти, она отказалась от личных желаний и помыслов и всей душой отдалась любимому человеку. Но эта поэтическая, беззаветная любовь могла только на время увлечь короля, и можно было заранее предвидеть, что скоро наступит время, когда он начнет тяготиться ею. Другим ближайшим поводом к охлаждению должно было послужить прямодушие Франциски, которая была слишком честна, чтобы скрывать что-либо от своего возлюбленного или выжидать удобного момента для откровенного разговора.
В один из теплых летних вечеров в конце июня король сообщил графине Шатобриан, что он на следующее утро едет в Париж и ему будет очень приятно, если она поедет с ним. Ввиду стоявшей в это время жары предполагалось совершить путешествие водой, по Сене.
– Ты должна развеселить меня, Франциска! – добавил король. – Со всех сторон я получаю неблагоприятные известия; но и помимо этого путешествие в Париж тяготит меня. Ожидают скорой смерти королевы Клавдии, и на мне лежит неприятная обязанность еще раз увидеть несчастное существо, которое я высоко уважаю. Люди совершенно правы, требуя от меня этой формальности, и если я не исполню ее, то это может повредить мне в общественном мнении. Но я, тем не менее, с ужасом думаю об этом, потому что после долгой болезни осталась лишь тень женщины, которой я поклонялся в былые времена. Постараюсь сократить свой визит, насколько возможно, а затем мы отправимся с тобой верхом в Сен-Дени к Жану Жюсту, который работает теперь над гробницей Святого Людовика. Я хочу воспользоваться впечатлением, которое произведет на меня умирающая Клавдия, для ее гробницы и сговориться с Жюстом относительно плана. Ты выйдешь на берег у Венсенна, сядешь на лошадь и шагом проедешь Париж, а я за городом догоню тебя.
