– Ты хочешь видеть свою дочь? – спросил с неудовольствием король, который вообще не интересовался детьми и чувствовал инстинктивное отвращение к ребенку графа Шатобриана. – Она вырастет и без твоих забот! Ребенок отвык от тебя; увезти его из замка будет крайне затруднительно; к тому же подобное похищение возбудит много толков, которые могут повредить мне. В настоящее время я поневоле должен дорожить расположением сеньоров!.. Стоит ли хлопотать о детях! Они вечно стоят нам поперек дороги! При своем появлении на свет они портят красоту женщины, затем поглощают собою все наше внимание, а под конец грубо напоминают нам, что мы состарились и должны уступить им место! Придумала ли ты, по крайней мере, куда отдать ребенка, в случае если удастся вырвать его из рук графа Шатобриана?
– Я не понимаю твоего вопроса, Франциск?
– Надеюсь, что ты не намерена держать его в Фонтенбло? Это немыслимо! Присутствие ребенка слишком напоминало бы обыденную и непривлекательную сторону любви. Поэзия и таинственность наших сношений исчезли бы безвозвратно! Не было бы конца вопросам, удивлению, перешептыванию и толкам. Ты знаешь характер моей матери…
– Я увезу мою дочь в Фуа, чтобы иметь возможность навещать ее.
– Стоит ли нарушать строй жизни для такого крошечного существа! Полно! Выбрось это из головы, Франциска! Покойной ночи!
В первый раз Франциска, прощаясь с королем, пролила горькие слезы. Она не заметила, какая черта характера проявилась в его отношении к ребенку, даже не считала это признаком равнодушия к ней, но тем не менее чувствовала себя глубоко несчастной. Она любила короля той безусловной любовью, которая мирится с дурными свойствами любимого человека, принимая их за нечто неизбежное и не задаваясь мыслью о том, что от этих свойств зависит большая или меньшая прочность отношений! Так же непоколебимо было ее материнское чувство. На следующее утро, прежде чем отправиться в путь, она написала Батисту письмо, которое тот передал графу Шатобриану.
К несчастью, Франциска во время путешествия не могла скрыть от короля своего печального настроения, хотя ясно видела, что он был в самом дурном расположении духа. Его беспокоил предстоящий визит к умирающей жене, затруднительные политические обстоятельства и замечания, сделанные ему накануне Франциской, которые были тем неприятнее для него, что он сам отчасти сознавал справедливость ее слов. Он сердился и на материнскую заботливость своей возлюбленной, которая казалась ему совершенно неуместной в его присутствии. Никогда, быть может, Франциске не была нужнее ее природная веселость, как на этой лодке, убранной пестрыми коврами и флагами, которая летела стрелой вдоль реки благодаря дружным усилиям двадцати гребцов. Под балдахином, вдали от свиты, напротив Франциски сидел король и следил за ней полузакрытыми глазами. Лица, близко знавшие его, заметили бы, что накипевшее раздражение, этот элемент, подрывающий хорошие отношения людей, все более и более усиливалось в нем и что малейший повод может довести его до резкой вспышки гнева. Приветливая улыбка на лице Франциски, шутливое замечание с ее стороны могли бы тотчас успокоить его. Король всегда приходил в дурное расположение духа, когда видел любимых людей печальными; и так же легко поддавался веселому настроению окружавших его лиц. Веселье было так же необходимо для него, как воздух; он добивался его во что бы то ни стало и выходил из себя, когда это не удавалось ему.
Франциска не знала этого; она была слишком привязана к нему и слишком чистосердечна, чтобы притворяться или прибегать к кокетству. Они молча доехали до Мелёна. Король с неудовольствием заметил, что его ожидают здесь гонцы и сеньоры и что ему придется причалить к берегу. В то время как он распечатывал пакеты с депешами, к лодке подошли Бюде с Флорентином, чтобы доложить ему о причине, понудившей их оставить Париж и выехать к нему навстречу.
Бюде воспользовался этой минутой, чтобы шепнуть графине Шатобриан, что участь Семблансэ решается в Париже и старому верному слуге грозит смертная казнь. При этом Бюде невольно упрекнул молодую женщину, что она не хлопотала у короля о несчастном человеке, который должен погибнуть вследствие ее забывчивости. Она не забыла этого, но трудно выбрать более неблагоприятную минуту как для Семблансэ, так и для самой просительницы, чтобы обратиться к королю с ходатайством о помиловании.
Франциска, следуя порыву своего доброго сердца, не обратила на это никакого внимания и, едва Бюде и Флорентин вошли в лодку, кротко напомнила королю о его милостивом обещании пощадить Семблансэ.
– Если я решаюсь снова просить вас, – добавила Франциска, – то делаю это по необходимости. Бюде только что сообщил мне, что Семблансэ находится в большей опасности, чем когда-либо.
