В это время кто-то постучал в наружную дверь, выходившую в коридор. Франциска инстинктивно бросилась к потаенной двери и еще крепче задвинула задвижку. Она содрогалась при одной мысли, что через эту дверь, имевшую такое важное значение в истории ее любви, может войти человек, который так коварно изменил ей.
Химена, слыша шаги в соседней комнате, поспешно вышла и увидела одного из королевских слуг, который просил передать графине Шатобриан приглашение короля явиться на прощальную аудиенцию, так как его величество в эту же ночь уезжает в Италию.
– Какой ответ должна я дать слуге? – спросила Химена, обращаясь к графине.
– Скажи, что я больна… Нет, не нужно; он может подумать, что я заболела от сильного огорчения. Скажи, что я не могу прийти, или дай какой хочешь ответ. Теперь уже ничто не испортит мою жизнь! Все кончено!
В эту минуту в комнату вошел Бюде. Франциска бросилась к нему навстречу и, взяв его за руку, горько заплакала.
Бюде старался успокоить ее и этим еще больше увеличил ее горе.
– Вы не спрашиваете меня о причине моих слез! – воскликнула она. – Значит, вы уже знаете… Это всем известно! Я не нуждаюсь в сострадании…
– Нет, моя дорогая графиня. Никто ничего не знает. Мне сообщил это со своим обычным злорадством Бонниве, которому доставляет удовольствие огорчать меня и который ненавидит вас, потому что ему не удалось заслужить ваше расположение. Вы должны выслушать короля Франциска! Может быть, все это наглая ложь, придуманная вашими врагами, чтобы поссорить вас с королем за несколько часов до его отъезда с той целью, чтобы он не сделал каких-либо распоряжений в вашу пользу на время своего отсутствия.
– Вы говорите это, чтобы утешить меня! Я сама видела, как она упала к его ногам. Он внимательно выслушал ее просьбу, хотя дело Жана Пуатье известно ему до малейших подробностей! Зачем он повел ее с собой в павильон, если не… Уходите, Бюде… Оставьте меня одну! Я не могу говорить об этом…
– Я пойду к королю и потребую от него искреннего признания!
Бюде ушел, а Франциска в изнеможении опустилась на кресло.
Мало-помалу наступили сумерки. Химена не подходила больше к графине, и та долго оставалась одна в темной комнате. Высокие окна только сверху осветились восходящей луной, которая всегда поздно появлялась в Фонтенбло, потому что она должна была подняться над высоким лесом. В настоящий момент графиня Шатобриан – которой все завидовали и предсказывали корону после смерти королевы Клавдии – была едва ли не самым несчастным существом в целой Франции. Она ни о чем не думала; мысли путались в ее голове и она в состоянии была ощущать только одно свое безысходное горе. Но вот что-то оживило ее; она выпрямилась и стала прислушиваться. Она узнала шаги короля, который поспешно шел вдоль галереи. Прошло еще несколько секунд, и он остановился перед спящей нимфой, прижал пружину, постучал несколько раз, но дверь не поддавалась. Она ясно слышала, как он звал ее по имени…
Если бы он мог видеть ее в ее белом легком платье при серебристом лунном освещении, которое все более и более распространялось по комнате! Какое томительное ожидание виднелось в ее грациозно наклоненной фигуре, в ее протянутой руке! Трудно было сказать, один ли гнев выражали эти блестящие, широко раскрытые глаза. Хороший физиономист прочел бы в них безграничную любовь к человеку, так глубоко оскорбившему ее. Если он еще раз позовет ее, то вероятно любовь восторжествует над всеми другими чувствами.
Король в это время усиленно стучал в дверь. Этот стук раздражал потрясенные нервы молодой женщины; она еще более нахмурила свои красивые тонкие брови; на губах мелькнула презрительная улыбка.
В комнату вошел Бернар со свечами в руках. За ним следовал Флорентин, который, пользуясь правом духовника, всегда являлся без доклада. Графиня слегка вскрикнула, увидев его, и закрыла лицо руками.
– Унесите свечи, – сказала она, – мне больно смотреть на свет.
