Павлов посидел, сжав виски руками. Из комнаты послышался храп Соколова. Павлов пошел мыть посуду.
Сорок один день – это не так много. Но и не мало. Павлов знал, что все это время от него и Соколова не зависит ничего, что и двадцатого марта может ничего не произойти, что просто два человека пропали странным образом, пропали – убежали, уехали… Решили, что так, без вещей, будет загадочно, что искать не станут…
Чушь, сказал себе Павлов. Это кто-то тут. В камере хранения. Сидит в ячейке, переваривает, а потом, когда голод станет нестерпимым, вдруг…
У Павлова стало привычкой каждый вечер спускаться в камеру хранения и проходить по ее проходам, прикасаясь рукой к ячейкам. Когда Соколов в первый раз заметил приятеля за этим странным занятием, то хмыкнул, будто собираясь засмеяться, но сдержался. Пошел следом, тоже время от времени хлопая ладонью по металлу дверок.
Двадцать третьего февраля, немного посидев с парнями в отделении по случаю праздника, прежде чем разойтись по домам, Павлов и Соколов спустились в камеру хранения.
Соколов что-то тихонько напевал, Павлов протянул руку к дверце сто пятой ячейки. Не дотронулся, пальцы замерли в миллиметре от нее.
– В «черном тюльпане»… – пропел Соколов. – С водкой… Оп-па… Ты слышал, Серега?
– Что? – спросил Павлов.
– Это! – Соколов указал на ячейки. – Там…
– Что там?
– Не слышал? – Соколов развернул к себе Павлова и двумя руками вцепился в отвороты его шинели. – Не ври, слышал! Слышал… Там он… Ползает… Там…
Соколов царапнул пальцами по пустой кобуре.
– Я его, суку… Я его…
– Сука – она. Суку – ее, – сказал Павлов и убрал руки Соколова от своей шинели. – Успокойся. Просто – успокойся. Еще двадцать пять дней.
– Ничего. Я придумаю. Я достану… А сейчас пошли домой. Меня Ирка ждет. Вручит мне носки и лосьон для бритья. Она у меня добрая, но хозяйственная. И эта… Рачительная…
Соколов шагнул к выходу, сапог скользнул по тающему снегу, нанесенному пассажирами, нога поехала, и Соколов упал на спину. Шапка отлетела в сторону. Грязные брызги ударили по дверцам ячеек и по шинели Павлова.
– Что ж ты ляжешь… – даже не пытаясь встать, пробормотал Соколов.
Шорох. Еле слышный, на самой грани… За спиной… Павлов резко обернулся – дверцы. Просто дверцы. Рядом – ни одной открытой. А вокруг разговаривают люди. Галдят. Быстрее, быстрее, на поезд. Десять минут! Что ж ты возишься?..
И за всем этим… на фоне этого шума… еле слышно, но перекрывая гомон и крики – шорох. Павлов мотнул головой. Просто… Просто он зачем-то слишком много выпил сегодня… И он… Он постоянно думает об этом… об этой твари… Теперь вот… теперь мерещится…
– Помоги, Серега! Меня Ирка убьет. Шинель в порядок приводить теперь… что ж ты ляжешь…
Павлов рывком поставил напарника на ноги, отряхнул шапку и нахлобучил ему на голову.
– Я тебя провожу, – сказал Павлов. – До квартиры.
И он пошел, придерживая Соколова под руку, глядя перед собой, чтобы, не дай бог, не смотреть на ячейки камеры хранения. Не смотреть.
Зима закончилась как-то сразу. Снег растаял за неделю, асфальт высох. А к двадцатому марта на некоторых деревьях стали раскрываться почки.
– Завтра, – сказал Соколов.
Пожал утром руку, поздоровался с Павловым, а потом сказал – завтра.
– Я помню, – ответил Павлов.
– Думаешь, мы его завтра… – Соколов хотел сказать – застанем, но сглотнул и смог выговорить только – увидим. – Мы его завтра увидим?
– Мы никого завтра не спасем, – тихо сказал Павлов, глядя в глаза напарнику. – Мы даже ничего и смотреть не будем. Нам нужно понять – мы правильно все вычислили или нет. Просто понять.
Они отошли в курилку, сели на подоконник. Задымили.
– Ты как-то спокойно говоришь, – сплюнув, сказал Соколов. – Понять. Нам понять, а человек…
– А человек… – Павлов стряхнул пепел с сигареты. – Человек…
Соколов ссутулился, втянул голову в плечи. Ему было плохо. Был Соколов человеком простым, мог резиновой палкой пересчитать ребра задержанному урке или даже врезать кулаком, если сгоряча, спокойно собирал мзду с торговцев на привокзальном рынке или даже мог за деньги отпустить провинившегося, но… Соколов никогда даже не пытался выразить это словами, но в глубине души он знал, что его работа, его служба – это защищать тех же торговцев и бестолковых мужчин и женщин, не следящих за своим багажом и карманами на вокзале, даже мелкого жулика, которого били ногами поймавшие его клиенты – Соколов должен был защищать. А тут…
Они знали, что произойдет нечто… ужасное?.. страшное? Несправедливое?..
Соколов знал день и час, и место – и ничего не мог поделать. Это было неправильно. Это было плохо. Но рассказывать об этом кому-то – было бессмысленно. Можно было пойти к начальству, рассказать, что произойдет… Ему поверят? Могут просто посмеяться. А потом, когда это все-таки произойдет, затаскают… замучают вопросами… не ты ли сам?.. а откуда ты знаешь?..
Но даже не это было самым страшным.
– Серега, – Соколов бросил окурок в урну и полез в портсигар за новой сигаретой. – Слышь, Серега!..
– Да.
– Ты это… Ты в камеру ходишь?
Павлов не ответил.
