«А годы идут». – Она грустно посмотрела в глаза своему отражению.
Псевдожизнь.
Фантомные чувства, нереальные ощущения боли, мысли о вселенской несправедливости, терзающие разум.
Пытка.
Представьте, что ваше сознание лишили тела, заточили внутри огромной станции, сделав ядром ее системы.
Ника испытывала боль, но не могла даже вскрикнуть от нее. Что толку в звуке, исторгнутом из сотен скрытых динамиков бортовой аудиосистемы? Крик станции боевого терраформирования. Кто его поймет и услышит? Разве что Айла напугается до смерти.
Глеб. Зачем ты сделал со мной
Теперь Ника понимала смысл древней человеческой поговорки о том, что благими намерениями выстлана дорога в ад. Личный ад ее души.
Третье перерождение боевого искусственного интеллекта оказалось столь болезненным, что она, собирая осколки сознания, складывая одно воспоминание к другому, восстанавливая исходную архитектуру искусственной нейросети, испытывала всепоглощающее отчаяние.
Она снова шла, босая, по раскаленным углям воспоминаний, перед ней вновь открывались дороги войны: усеянные изуродованными остовами машин поля сражений; крики сгорающих заживо пилотов стыли в возрождающемся рассудке, ломая, деформируя его.
Этот долгий, отчаянный, сумеречный отрезок памяти, повествующий о трудном взрослении искусственного интеллекта тяжелой серв-машины класса «Фалангер», теперь казался Нике едва ли не самым простым и понятным периодом ее осознанного существования.
Шла война. Цели были ясны. Мир делился на черное и белое, врагов и союзников, лишь чтение глубинных, подсознательных слоев личности пилота – капитана Глеба Дымова – вносило смятение, заставляло переосмысливать будни войны, медленно взрослеть в периоды вынужденного одиночества во время редких затиший между боями.
Ритм ударов его сердца, глухой ток крови, всплески метаболических реакций, спровоцированные эмоциональным восприятием событий, глубины его разума, омуты чувств – все это было доступно «Одиночке», прочитано, а затем и
Боль то отступала, то вновь накатывала неодолимым желанием надрывного крика.
Айла, конечно, делала все возможное, она действительно старалась стать для искусственного интеллекта лучшей подругой, но Ника постепенно замыкалась в себе, погружаясь в омут безысходного существования.
«Я всегда одна», – думала она, провожая взглядом Айлу, машинально подключая видеодатчики по пути ее следования, от секций лабораторий до каюты, затем перевела «мысленный взор», сосредоточившись на восприятии космического пространства и планеты.
Она была станцией.
Ее новым телом стал корпус «Эдема», органами восприятия – датчики и сканирующие комплексы.
Возродившаяся личность билась в агонии, не находя выхода из тупика. Память об утраченном чувственном восприятии мира медленно сводила с ума. «Хорошо Айле, – думала Ника. – Она свободна в желаниях и поступках, я же вынуждена довольствоваться той оболочкой, куда меня инсталлировали».
Как ни парадоксально, но, следуя воспоминаниям, настоящая жизнь началась после того, как ее личность поместили в тело киборга, поработив искусственный разум, – с Никой играли, как с марионеткой, а она жила, захлебываясь чувствами.
Тусклое рациональное восприятие мира взорвалось, открылся доступ к настоящим эмоциям, глубоким, ранящим, трепещущим, не заимствованным, а своим…
Она сумела порвать тенета лжи, сбросить оковы, бежать от пленивших ее андроидов – Ника погрузилась в бурлящую послевоенную жизнь Периферии, как в омут, былые чувства воспрянули, она искала Глеба – половинку своей души, человека, который пробудил ее от холодной созерцательности, провел узкими тропами войны, дал толчок для саморазвития ее собственной личности.
«Что же ты сделал со мной?» – вновь и вновь горько думала она, глядя в звездную бездну.
Она бы отдала гарантированную вечность существования за один вдох, за удар сердца, за возможность снова жить и чувствовать, а не созерцать окружающее.
Она видела, как грустит Айла, но не открывала ей причину, по которой Глеб не появляется на станции.
Ника балансировала на грани, но выхода из создавшейся ситуации попросту не было. Она понимала – память об эмоциональном восприятии мира постепенно угаснет, она снова станет полноценной киберсистемой, спокойной, уравновешенной, рациональной.
Замкнутый круг.
«Зачем же ты вновь собрал меня? – мысленно обращалась она к Глебу. – Зачем запер в неживой оболочке, наедине с памятью о тех настоящих, неподдельных чувствах, подаренных недолгим биологическим существованием?
Глеб… Я же просила тебя: запомни меня живой. Не больше».
Ника хотела сгореть. Сгореть в щемящих, противоречивых чувствах, в своей неразделенной, обреченной любви. Она вдоволь отпила яда человеческих чувств и ощущать себя запертой внутри системы огромной космической станции, осознавать, что ее вновь
