— Именно, Дик. И если он больше не может её носить, то для этого есть серьёзная причина.
Окто задумался и выдвинул своё предположение:
— Он вырос?
Я покачала головой.
— Конечно нет! Думаю, он умер!
Поражённая драматизмом собственной фразы, я отошла подальше от шкафа. Пилюля рылся носом в аккуратно сложенной одежде, без конца скулил и махал хвостом.
— Тим, перестань! — приказала я.
Я боялась, что он разрушит святилище, и оттащила его от шкафа.
— Думаешь, Пилюля знал этого мальчика? — спросил Окто. — Поэтому он так расстроен, да?
Я посмотрела на брата взглядом героев вестернов: прищурив глаза, будто меня слепило солнце.
— Если ты прав, Дик, это означает, что мальчик жил здесь. У доктора Борда.
— Точно, — прошептал Окто.
Мы довольно долго простояли молча, глядя на гигантские картины на стенах. Мальчик нам улыбался. Ему было, наверное, лет одиннадцать-двенадцать, не больше. Казалось, он тихонько посмеивается над нами и нашим расследованием.
— Думаешь, это Вадим нарисовал картины? — спросила я.
Окто пожал плечами. Кто знает?
— А велики чьи?
Я подошла к велосипедам, приваленным к балке. Их было штук шесть. Под брезентом стояли детские, остальные были взрослые.
Я рассказала Окто, как утром Вадим выходил из подвала, взмокший от пота.
— И что? Он приходит сюда кататься на велосипеде? — усмехнулся Окто.
Я ещё раз оглядела помещение: круглое, изрезанное узкими окнами, ужасно высокое, но в диаметре совсем небольшое. Трудно было представить, чтобы кто-нибудь оседлал велосипед и принялся кружить по такой тесной башенке.
— Нет, это какая-то ерунда.
— Ну и что теперь? Расследование окончено? Уходим?
Окто переминался с ноги на ногу; мне и самой было немного не по себе под взглядами нарисованных глаз.
Я протянула брату руку.
— Ладно, пошли отсюда.
— Да! — радостно подхватил Окто.
Мы быстро двинулись обратно по подвалу, Тим-Пилюля мчался впереди, указывая путь. Когда мы наконец поднялись по лестнице, на нас лица не было от страха.
— Откуда это вы, дети? — воскликнула Лулу, как раз проходившая мимо.
У неё в руках была корзина: кухарка шла в огород за овощами.
Она окинула нас пристальным взглядом и всё поняла.
— О господи, — проговорила Лулу, прикрыв рот ладонью.
Корзина выпала у неё из рук, глаза наполнились слезами. Она закрыла дверь подвала на два оборота и прижала нас к себе.
— Я же говорила доктору, чтобы не оставлял ключ в замке. Ох, боже мой, детки милые, зачем вы туда ходили?
Тут у Окто сдали нервы.
— Это всё Консо! — заревел он в голос. — Она хотела играть в Великолепную пятёрку!
Я не стала спорить и спросила, указывая на дверь подвала:
— Кто это? Тот мальчик, внизу?
Лулу тяжело вздохнула. Она подняла глаза к потолку, ещё несколько раз пробормотала «господи боже мой» и повела нас в свои кухонные владения. Там она налила каждому по стакану воды с гранатовым сиропом и вручила по соломинке.
— Этот мальчик… — начала Лулу. — Его звали Жак.
У неё тут же сдавило горло, и ей потребовалось несколько минут, чтобы справиться с собой.
— Очаровательный был мальчишка. Доктор и его жена души в нём не чаяли. Единственный сын, шутка ли.
Мы с Окто уткнулись носами в стаканы и слушали почти не дыша.
— Он ещё даже ходить толком не научился, а доктор ему в ручки уже сунул велосипедный руль — и пошло-поехало! — заразил своей страстью к велосипедам. Малыш оказался даровитый, так что доктор при любой возможности уходил кататься с ним по здешним дорогам. Ну, скажу я вам, и накатали они вдвоём километров! Малыш рос и становился всё сильнее. И скорость набирал, и мастерство. Настоящий маленький чемпион. Доктор так им гордился… Вместе они устанавливали себе цели: решали, какие знаменитые перевалы на трассе «Тур де Франс» им бы хотелось преодолеть. Раскладывали на столе дорожные карты и часами над ними нависали, всё что-то там придумывали.
Лулу налила себе стакан воды и залпом его осушила.
— Однажды утром — семь лет назад — они выехали очень рано, на рассвете. Дорога предстояла долгая. Я приготовила им с собой перекусить, налила сок во фляги, всё так хорошо шло… Жена доктора тоже встала рано — хотела сфотографировать их отъезд. Она ведь художницей была. Рисовала картины, и фотографии делала тоже очень красивые. Мы с ними попрощались, стоя на крыльце. Помню, как наш мальчик обернулся и посмотрел на мать. Такой счастливый! Это была последняя фотография сына, которую она сделала. Бедная женщина.
Лулу утёрла глаза.
— Малыша Жако сбила машина в ста километрах отсюда. Какой-то лихач нёсся так, что не вписался в поворот: сбросил велосипед с дороги и укатил. Доктор пытался спасти сына, но не получилось. Так наш Жак и умер, прямо там, на обочине. Всего одиннадцать лет ему было.
По спине у меня пробежала дрожь. Кухарка не мигая смотрела в окно. Она с такой силой вновь переживала ту трагедию, что почти забыла о нашем существовании.
