Досадливо мелькнуло в мыслях, что раньше, пока Пиппо был рядовым Шипом, а не младшим мастером, такое могло получиться куда легче. В крайнем случае, можно было бы выкупить его на постоянный контракт – вот деньги Джанталья с Риккарди и пригодились бы! А теперь грандмастера наверняка увидят заговор там, где его и близко нет… Лучано поймал себя на том, что пытается придумать, как использовать подозрения Тино – в точности как сегодня это сделали Ларци с Лоренцо. А может, поговорить со Стилетом? Или со своим мастером? Ларци сам сказал когда-то, что Лучано понадобятся верные люди. Он-то имел в виду другое, но если в Дорвенант уедут два Шипа вместо одного, гильдия не обеднеет!
– Не хочу, – преспокойно заявил Фелипе, разбивая гору уже выстроенных им в мыслях интриг и хитросплетений. – Там, конечно, поспокойнее будет, от мастеров подальше. Но грандмастер Лоренцо перестанет меня учить. А еще мне Вероккья нравится. Арлезу с Фраганой я уже посмотрел, а в этом твоем Дорвенанте, говорят, ничего нет интересного, кроме магии. Ну так я-то не маг, что мне там делать? Рапирой махать? Этого добра мне и здесь хватает, но здесь я каждую улочку знаю, каждую девчонку-цветочницу. Может, у меня и не такая красивая жизнь, как у тебя, Фортунато, зато вся моя, насквозь понятная.
– Не твоя, а мастеров, – буркнул слегка уязвленный Лучано. – Так что в любой момент может закончиться.
– А твоя, будто, нет? – хмыкнул Фелипе, укладывая ветчину на ломоть хлеба. – Или король добрее грандмастера? Да сиди ты, – усмехнулся он вскинувшемуся Лучано. – Ладно, верю, к тебе он добрый и щедрый. Может, и побережет, если уж рядом держит. Но это к тебе, а я что ему, что грандмастерам нашим – разменная монета. Только здесь я все-таки на своем месте, сам знаешь, никогда я другой судьбы не хотел. А там все чужое будет. Нет, Фортунато, повидаться с тобой я всегда рад, а уехать из Вероккьи… Не хочу.
– Ну, как знаешь, – вздохнул Лучано. – Только если передумаешь или жареным запахнет, не тяни, пришли весточку. Да я и сам постараюсь… ну, почаще.
Его все еще мучила неловкость за эти полгода, но Фелипе просто кивнул, принимая обещание как должное, и подлил амарильи в незаметно опустевшие стаканы.
– Слушай, – сказал он, азартно блеснув глазами, – а ты правда с демонами дрался? Какие они?
– Мерзкие. – Лучано передернулся. – Когти, зубы, шипы… А главное, быстрые и злые, словно… крысы. Да, точно, представь голодных помоечных крыс, только величиной с волка. Арбалетом хорошо снимать издалека, близко подпускать не стоит. Доспехи они, пожалуй, не прокусят, но в доспехах от них и не отмашешься. В общем, гадость редкостная, я с ними пару раз всего дрался, и если бы не мои спутники, точно на обед этим тварям пошел бы.
Он запил амарильей привкус, появившийся во рту при воспоминании о мертвой деревне и барготовом холме. Фелипе слушал завороженно, для него это явно было чем-то вроде страшной, но увлекательной сказки, и Лучано, вздохнув, заговорил опять:
– Представь себе самый серый город, который ты когда-нибудь видел. Совсем серый, понимаешь? Стены, дома, люди… Отовсюду пахнет гарью и страхом. Торговцы закрывают лавки, благородные синьоры ездят под охраной. Настоящей охраной, не парадной. А беднота делится на тех, кто грабит, и тех, кого грабят, пока горят окраины и торговые кварталы победнее. И магия, да, она везде. Только от этого не легче. Королевский дворец в трауре, коридоры и залы почти пустые. И королева – самая красивая на свете женщина – тоже в трауре. Опасная, как наша болотная гадюка, и такая же тихая…
Он говорил и говорил, снова выплескивая память о тех днях, но иначе, чем с мастером Ларци. Не менее откровенно и все-таки немного по-другому. Опять умолчал о проклятии Беатрис, но рассказал о своем пути через тлеющую пожарами и ненавистью Дорвенну. О виселице с телами мародеров, о бегущих из города людях и двуногих шакалах на тракте.
О рыжей девчонке, совсем не похожей на роковую красавицу, с двенадцати лет чарующую мужчин, чтобы использовать их. О плечистом парне, который хмурится и улыбается одинаково искренне. О белом пушистом умертвии, у которого внутри скелет – а у кого, между прочим, его нету? О бесконечной дороге, о тепле, которым с ним щедро делились, о ледяной мгле омута и багровой горячке болезни. О руках Айлин и Аластора…
А еще он говорил о мертвой деревне, трех ребятишках и старухе, о Денвере, который был страшен, но не страшнее всего остального, о слезах Аластора, когда тот добивал загнанного коня, и о договоре с Айлин. О еноте в котелке, о неправильном арлезийце, о легендарном аккару с его блинчиками и непристойно сладким укусом, о последней ночи перед холмом и цветах в гриве гнедой лошади. О Барготе, который появился, чтобы спасти, а не погубить, о лазарете, где они были все еще единым целым, хотя остальные уже видели в них короля, благородную магессу и наемника. О том, что они этим целым и остались – что бы там ни видели остальные.
