Начавшиеся волнения приобретали небывалый размах. Положение усугублялось еще и тем, что эти раздоры попытался использовать в своих целях ряд купцов и фабрикантов, неудовлетворенных своим положением и весом в поповском согласии. Они возглавили движение против «Окружного послания...», поддерживая имидж ревнителей старины и благочестия. Очагом сопротивления стали районы Гуслиц, Клинцов и др. Успех в борьбе сопутствовал то одной, то другой стороне. Каждая добивалась поставления своих епископов, которые осыпали друг друга проклятиями. Компромиссные варианты разрешения ситуации явно не пользовались популярностью. Доходило даже до того, что сторонники «окружников» в 1866 году потеряли контроль над своим форпостом – Рогожским кладбищем, где, собственно, и родилось само послание. Управление захватили его противники, которые избрали в попечители кладбища своих представителей, блокируя выдвиженцев другой стороны[438]. Так продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешались государство, приняв, естественно, сторону тех, кто одобрял послание. Дабы впредь избежать нежелательных эксцессов, с 1869 года утверждение выборов попечителей кладбища было взято под жесткий контроль. По новому уставу, утвержденному МВД, принимать участие в выборах могли теперь лишь прихожане, владеющие недвижимостью в Москве. Из числа этих собственников выбирались тридцать человек, которые и определяли двух попечителей, ведавших делами[439]. В результате острота проблемы спала, однако раны, нанесенные этой смутой, так никогда и не зажили.
В отличие от рядовых единоверцев российское правительство по достоинству оценило мужественные шаги старообрядческого купечества, рассматривая их как желание приобщиться к политическому курсу власти. Например, крупный обличитель раскола (ближайший соратник будущего обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева) проф. Н.И. Субботин, выражая официальную точку зрения, не скрывал своего воодушевления, когда говорил о бреши, пробитой в крепкой коре раскола. Особенно умилил его дух «Окружного послания...» – ясный, миролюбивый, кроткий, в каком никогда прежде не говорили старообрядцы о православных. По мнению Н.И. Субботина, здесь впору задуматься: почему же не воссоединиться двум «ветвям»?[440] Адреса от ведущих старообрядческих согласий, поступившие на высочайшее имя, актуализировали размышления о примирении в верноподданническом духе. Один из проектов предлагал, чтобы император выдвинул идею манифеста о воссоединении для доказательства заявленной раскольниками преданности Его Величеству. В случае же отказа стало бы абсолютно ясно, чего стоили эти публичные заверения. Предусматривался вариант воплощения данной идеи и с помощью губернаторов, которые при встречах с видными раскольниками должны неустанно напоминать о благе России, не забывая обещать им поддержку и монаршую награду за воссоединение их единомышленников со святой церковью. Интересны также рассуждения о консолидации старообрядчества: присущая ему раздробленность обеспечивает власть наставников, тогда как объединительные процессы смогут нейтрализовать их пагубное влияние. И вместо отдаления массы начнут постепенно сближаться с православной церковью[441].
Итог подобным размышлениям подводила обстоятельная всеподданнейшая записка графа В.Н. Панина о расколе. Характеризуя состоявшиеся контакты со староверами как признаки ослабления религиозного антагонизма, он предложил четко развести в раскольничьих делах церковь и полицию. По его убеждению, их постоянное пересечение приносило только вред:
«поскольку уверенность в полицейской помощи, обычай опираться на полицию отвлекали внимание духовенства от более самостоятельных способов действия или парализовали его силы»[442].
В записке прямо ставился практический вопрос:
«На каком крепком начале должны быть основаны мероприятия правительства в отношении к расколу, на началах терпимости или началах признания?»[443].
Как можно заметить, о запрете или искоренении здесь речь вообще уже не шла. Наоборот, признавалось, что силовые меры против религиозных заблуждений ненадежны, а сам раскол во многом держится именно силою направленного против него гнета. Поэтому в качестве ответа была выбрана веротерпимость; на этом основании и строилась политика по отношению к расколу. Отсюда двойственность сделанных предложений: беспрепятственное отправление религиозных обрядов, но без публичности (запрещены процессии, крестные ходы и т.д. ); отказ от преследования священников и наставников, но и отказ признавать за ними духовные звания.[444] Интересен и предложенный формат общения с раскольниками:
