Пока Глафира помогала ему надеть атласную ферязь, затягивала кушак и втискивала опухшие ступни в сапоги, Симеон прокручивал в голове план, который они обсудили с Фролом пару часов назад. Собственно, план готов был уже давно, с тех пор, как его надоумил этот лекарь-жидовин, определивший, что царь отравился хлебом из порченого зерна.
Еще тогда Симеону пришла в голову мысль, что Шуйский, ведающий поставками хлеба во дворец, мог иметь к тому прямое отношение. Доказать же это было просто — Яган описал, как выглядит порченое зерно, и таковое, действительно, нашлось на царской мельнице, так что достаточно было послать нужного человечка на двор к князю, чтобы оно нашлось и в его закромах; а этого уже хватит с лихвой, чтобы убедить царевича в виновности князя.
Так что в самом скором времени, старому лису прищемят хвост.
Симеон потянулся, с хрустом разминая суставы, подошел к окну.
— Принеси, чтоль, квасу, — бросил он Глафире. — Что-то осетрина сегодня солоновата была…
Мстиславский, конечно, поймёт, что Шуйского убрали неспроста. Но Федор Иваныч не дурак — поймет, откуда ветер дует, с ним можно будет договориться. Тем паче, что уж он-то только выиграет, если на престол сядет малолетний монарх. Нет, с Мстиславским проблем не будет.
За его спиной скрипнула дверь — вернулась Глафира с квасом.
— Что так мешкотно, — пробормотал он недовольно, поворачиваясь к ней.
Однако, это была не Глафира, а одна из дворовых девок, чьих имен он никогда не запоминал.
Почтительно уставившись в пол, она протягивала ему корчагу на вытянутых руках.
— Тебе кто, чучело, сюда разрешил входить?! — обрушился на неё Годунов. — Что там Глашка — совсем ополоумела, чтоль?
Девка испуганно втянула голову в плечи.
— Пошла вон! — скомандовал Годунов, вырывая у неё корчагу.
Девка, не поднимая глаз, попятилась к двери, кланяясь на ходу.
— Бестолочи, — раздраженно выдохнул Симеон и поднес корчагу к губам.
Лишь только сделав несколько глотков, он ощутил привкус горечи в квасе.
Скривишись, он отёр губы, выругался, поставил корчагу на столик, и только теперь заметил, что девка все еще была в комнате.
— Ты еще здесь? — рявкнул Симеон. — Ты что, плетей захотела?! Аль блаженная?
Девка подняла голову, и Симеон с удивлением обнаружил, что она была не так уж молода — скорее, стара. В рыжей косе виднелись седые пряди. Лицо покрыто какими-то странными росписями, вроде тех, которые наносят себе крымчаки. В ухе — золотая серьга.
Симеон нахмурился. Решительно, он не припоминал, чтобы видел ее здесь раньше.
— Кто… — начал он и охнул, от страшной рези, полоснувшей желудок.
Он скривился, скорчившись в три погибели, в коленях возникла резкая слабость, ладони покрылись потом, во рту стоял мерзкий привкус железа.
Симеон бросил взгляд на корчагу, и страшная догадка пронзила его.
— Ты… — прохрипел он, глядя на размалеванную бабу. — Ты!..
Он попытался было вытащить кинжал из-за пояса, но руки плохо слушались его, в глазах стремительно темнело, в ушах раздавался звон.
Баба приблизилась к нему, заглянула в глаза. По лицу ее промелькнула кривая улыбка.
— Ты… — бессильно выдохнул Годунов, хватаясь за столб, поддерживающий балдахин.
Баба кивнула. — Поленица! — проговорила она и засмеялась.
Потная ладонь скользнула по резному дереву, начальник Тайного приказа медленно осел на колени, и грузно рухнул на пол. Поленица склонилась над ним, и в руке ее блеснул нож. Выпрямившись, она спрятала в складках одежды клок волос с головы Годунова.
Переступив через бездыханное тело, она шагнула к окну, перемахнула через подоконник, и бесшумно спрыгнула в сгущающиеся сумерки.
— Тришка, щучий потрох!
Кривоносый седой десятник коршуном навис над позеленевшим стрельцом, уставившимся на него бессмысленным взглядом.
— Я тебя, шалапута, запорю! Семь шкур с тебя спущу, сгною в остроге!
— Мм-мм… — Тришка трясся, издавая нечленораздельные звуки, шаря по земле руками и тщетно пытаясь подняться.
Побагровевший от ярости десятник с размаху пнул его сапогом. Тришка икнул и завалился набок.
Десятник сморщил нос. — Тьфу, зараза!
— Да оставь ты его, Митрич, — подал голос другой стрелец, наблюдавший за происходящем, сидя у костра. — У парня гузку, вишь, пробило, хлещет, как из ведра — ну, принял на грудь — чем еще-то с хворью энтой бороться?
— Поучи жену шти варить! — огрызнулся десятник. — У нас, вона, почитай, из кажного третьего хлещет — так что теперь, всем бражничать теперь?! А воевать кто будет?!
— Воевать… — стрелец вздохнул и поскреб свалявшуюся колтунами бороду. — Воевать, оно, конечно, можно, так ить уже какой месяц сидим тут, ровно кулики на болоте… Хочь бы на штурм уже, али в поле, а то — как татарва бездомная под городишкой этим мыкаемся.
— Ты поговори мне, Пахом! — десятник развернулся к стрельцу и погрозил ему кулаком. — Много мудрствуешь, смотрю!
Стрелец махнул рукой. — Я-то помолчу… Да только тебе, Митрич, это все не хуже моего известно.
