— Точно, — согласился младший брат. — И голод лютый — за грехи годуновские, так, слышал, монахи странствующие сказывали.
Басманов, казалось, еще какое-то время колебался. — Может, тебе и впрямь в Орел с Шереметевым податься, — вздохнул Салтыков. — Пересидишь там, а дальше — видно будет…
— Нет, — глухо сказал Басманов и поднял взгляд, в котором светилась мрачная решимость. — Я остаюсь.
К Серпухову подъехали в глубоких сумерках.
Несмотря на поздний час, городские ворота были открыты, и в обе стороны по тракту двигались груженые подводы.
Стражник с помятым лицом мазнул ленивым взглядом по едва державшемуся в седле Мухе, на секунду задержавшись на Ирине, и небрежным кивком пропустил их в город, ссыпав в мошну полученную от Беззубцева горсть монет.
Копыта лошадей с чавканьем увязали в жидкой грязи, накрапывал мелкий дождик.
Ярослав с тревогой поглядывал на дьяка — по тракту того везли в сооруженных Евстафьевым носилках, но Беззубцев посчитал, что они привлекут излишнее внимание на въезде, и настоял, чтобы Муху пересадили в седло.
Дьяк почти не разговаривал; большую часть пути он лежал с закрытыми глазами, со страдальческой гримасой на бледном осунувшемся лице.
Сейчас он так накренился в седле, что Ярослав старался держаться ближе, чтобы подхватить его в случае необходимости.
Подворье Успенского монастыря оказалось на окраине городка, и представляло собой гостевой дом с конюшнями, деревянный храм, да несколько корпусов, где, очевидно, проживали монахи.
Рыжий привратник поначалу заартачился и не хотел их пускать, но дьяк, поманив его к себе прошептал ему что-то на ухо, и монах, сразу переменившись в лице, проворно засеменил по двору, приглашая следовать за собой.
Их разместили в просторной комнате, где почти не было мебели — деревянные лавки вдоль стен, да матрацы, набитые соломой, на полу.
Первым делом Ярослав послал Евстафьева за водой, а сам, тем временем, снял с дьяка повязку.
Рана выглядела хуже — усилился отёк, края разошлись, гиперемия распространилась на окружающие ткани.
Промыв рану сначала теплой водой, потом стерильным раствором из шприца, Ярослав вскрыл несколько спиртовых салфеток и продезинфицировал её. Еще один стерильный бинт ушел на перевязку. Завершив манипуляции уколом анальгина в плечо, Ярослав припрятал использованный шприц — их тоже оставалось немного. В крайнем случае, иголки можно было прокалить на огне.
После укола Муха заснул. Ярослав уже хотел накрыть дьяка его же кафтаном, когда Ирина, подтолкнув его локтем, указала глазами на татуировку на правом плече дьяка — полустершийся черный крест, с какими-то цифрами под ним.
Ярослав хотел разглядеть их внимательнее, но в этот момент скрипнула дверь, возвещая о появлении гостя.
Высокий худой монах обвел взглядом собравшихся в комнате людей.
Светлые волосы и голубые глаза разительным образом контрастировали с его черной мантией, создавая странное впечатление.
— Мир всем, — проговорил он звучно, и направился к ложу дьяка.
При виде раны, монах нахмурился и покачал головой. Коснулся пальцами повязки, что-то шепча себе под нос — Муха слабо застонал и открыл глаза.
— Виссарион… — выдохнул он, глядя в глаза монаха.
— Отдыхай, Федор, — еле слышно прошептал монах, кладя ладонь на лоб дьяка. — Тебе нужен отдых.
Подождав, пока дьяк снова уснет, он поднялся и обратился к остальным:
— Ему нужен отдых и лечение, это займет время. Но вы можете оставаться в обители столько, сколько потребуется. А сейчас приглашаю разделить с братией вечернюю трапезу.
— Благодарствуем за приглашение и гостеприимство, — Беззубцев откашлялся. — Времени у нас нынче в обрез — дела ждут, так что дольше чем на ночь задержаться у вас не сможем. Только вот как с дьяком быть…
— О нем позаботятся, — кивнул монах. — Ухаживать за больными — наш христианский долг.
Он поморгал, улыбнулся, и в мозгу Ярослава вспыхнула догадка. Он не был уверен на сто процентов, но чувствовал, что прав — сходство казалось ему почти очевидным.
Выскользнув из комнаты следом за монахом, он догнал его в коридоре и схватил за рукав.
— Постой!
Монах, казалось, ничуть не удивившись, приложил палец к губам, и кивком пригласил Ярослава следовать за собой.
Оказавшись в небольшой келье, монах зажег от лампады заплывшую воском свечу, и сел на узкую деревянную лавку, служившую, по-видимому, ему ложем.
— Здесь немного тесновато, — извиняющимся тоном сказал он. — У тебя есть вопросы ко мне? Я готов ответить.
Ярослава на секунду охватило сомнение — что, если он ошибается? Но он был готов поклясться, что уже видел эти голубые глаза, сквозь толстые стела очков — в другом времени.
— Ты — Хронин? — осторожно произнес он.
Монах улыбнулся. — Здесь меня зовут отцом Виссарионом, — ответил он. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду.
— Тогда… — Ярослав помедлил. — Тогда объясни мне, наконец — что происходит? Почему мы здесь, и как вернуть всё, как было?
