Граница леса полностью

— Девушке — нет, — покачала головой Тиселе. — Зачем? С мужчинами нельзя, с женщинами не нужно.

— А… — разочарованно потянула девочка. — Ну, да. Этому ж учиться надо ещё, вон, Ковека с детства учили, и то…

— Меня тоже, — отозвалась Тиселе, догадавшись, что интересует девочку. — С детства учили. И мне можно. Я ведь не девушка. Не взрослая. На мне детский наряд.

— Эта твоя тука, да? А когда будет нельзя?

— Когда надену взрослое платье, — усмехнулась Тиселе. Под влиянием разговора в ней проснулась тоска по тем временам, когда она знала всего один язык, и мир был простым и понятным… пусть туда и входила смерть за день до совершеннолетия. Обычно ведьмы ничего не рассказывают о себе, но это оттого, что их попросту никто не слушает. А сейчас Тиселе было всё равно, насколько она раскроется перед своей случайной собеседницей. Ведьма устроилась поудобней, чуть запрокинула голову и затянула старую-старую песню-причитание, которую в степях пели девочки перед праздником совершеннолетия. Её хриплое пение, чужие, тягучие слова, странный ритм и отрешённое выражение лица так заворожили Киксу, что девочка сползла со стула на пол и, как заколдованная, слушала ведьму. Когда Тиселе замолчала, девочка вздрогнула.

— Какая красивая песня… А что это значит?

— Так поют у меня на родине, — ответила ведьма, сама подпавшая под очарования старой песни. — О том, стоит ли становиться взрослой.

— Жаль, я не говорю по-вашему, — вздохнула девочка. — Я бы тоже хотела знать…

Тиселе на миг задумалась. Даже лесной страж не слишком интересовался песнями её народа… Не стоит рисковать и раскрывать себя, но… кто узнает?

— Был… был один человек… из ваших. Эт-ног-раф. Перевёл. Мне мать пела. Она запомнила, как звучит. Языка не знала, звуки запомнила. Мне спела.

— Спой мне, — попросила Кикса. Тиселе прищурилась, по-кошачьи из-за едва разомкнутых век поглядела на девочку. Не зря она расспрашивает, не просто так. Но почему? — Спой.

Ведьма кивнула и снова тягуче запела, вспоминая слова, подобранные когда-то её отцом:

Уходи, уходи, моё детство,

Приходи, приходи, моя юность!

Я надену платье, платье белое,

Платье белое, подпоясанное.

Пойду в платье том на людское сборище,

А на сборище встречу витязя.

Опущу глаза, поклонюсь к земле,

Пусть возьмёт меня он в седло,

Пусть умчит меня на заре.

Уходи, уходи, моё детство,

Приходи, приходи, моя юность!

Отдам брату коня, брату старшему,

Отдам братцу конька, братцу младшему.

Придут враги — не вступить мне в бой,

Не вступить мне в бой, не скакать верхом,

Не нестись на коне по степи.

Как придут враги — уведут в полон,

Уведут в полон — буду слёзы лить.

Уходи, уходи, моё детство

Приходи, приходи, моя юность!

Отдам сестре ножницы, сестре маленькой,

Ножницы острые, далеко куплены.

Пусть стрижёт волосы, да пусть жжёт в огне,

Пусть стрижёт волосы, детству радуется.

Мне не стричь волос, мне растить косу,

Отращу косу — замуж выдадут,

Замуж выдадут, я детей рожу.

Так постой-погоди, моё детство,

Не спеши, не спеши моя юность!

Состригу я волосы, не расти, коса,

Не надену платья, платья белого,

Платья белого, подпоясанного.

Не отдам коня брату старшему,

Не отдам конька братцу младшему

Сама сяду в седло и поеду вдаль.

Зачем замуж спешить умной девушке?

— Да, — тяжело вздохнула Кикса. — А если девушку никто не спрашивает?

Тиселе ничего не ответила. Она полусидела, полулежала на старой пыльной овчине, и сонно щурилась на свет свечи. Тепло, еда, собственное пение… после всего этого ведьме не хотелось шевельнуть ни единым мускулом, а уж говорить… но внезапно в воздухе повеяло опасностью и в комнату ворвался запах — тяжёлый, удушливый запах огромного количества волшебной силы, вырвавшейся на свободу.

— Ты чего? — испугалась Кикса, увидев, как «варварка» внезапно приникла к полу и зарычала. Предостерегающих ноток девочка в её рычании не услышала. — Как там тебя… Тиселе? Что с тобой?!