А потом меня словно молнией пронзило. Сквозь пелену слёз в глазах лицо Стаса словно преобразилось: стали видны напряжённые скулы, решительно стиснутая челюсть, едва видимый прищур глаз, нахмуренные брови и бледные губы. Чёрт побери… Чёрт побери!
– Ты боишься, – ахнула я, вспоминая все слова Лады о нём и намёки, которые делал Тим. О сестре, о закрытости, о том, что Стас сложный, его нужно просто «дожать». – Вероцкий, ты боишься. Святые шестерёнки, я всё-таки тебе нравлюсь! И ты боишься, что накосячишь и получится, как тогда, с сестрой и Тимом…
Я просто не удержалась. Выпалила догадки, домыслы, надежды. Ох, зря! Потому что телохранитель поджал губы и рыкнул:
– Хватит!
И оттолкнул. Изо всех сил, заставив отступить на несколько шагов и едва не упасть.
– Но я же нравлюсь тебе. Точно! – закричала в ответ. – Даже самый бездушный мужик не может хотеть женщину, которая совсем-совсем ему не нравится.
Я ожидала любого ответа, но…
– Не заблуждайтесь, Регина, не нравитесь. Я просто работаю на вас. Телохранителем, без дополнительных обязанностей. Возвращайтесь к делам и позвольте вернуться к ним мне, – бросил Стас, отворачиваясь.
А я не выдержала. Без дополнительных обязанностей? Обида перевалила за бесконечность, вакуум в груди окончательно заполнился клокочущей яростью, необузданной и кипящей. Она прожигала изнутри, побуждала действовать: рвануть вперёд, сказать всё.
И я действительно кинулась к Стасу, шибанула его кулаком по спине. Снова и снова, со всей силы, с наслаждением и желанием причинить боль. А потом наружу вырвались слова:
– Гад! Скотина! Я нравлюсь тебе, я знаю. Я чувствовала это, видела, – голос дрожал, потому что я не «видела и чувствовала», я просто верила и надеялась. А теперь всё рассыпалось прахом и развевалось по воздуху угрозами. – Какой же ты козёл, Вероцкий. Да можешь не охранять никого! Пусть бы лучше меня отравили, чем теперь травиться вот так – словами.
Слёзы продолжали течь по щекам, меня трясло. Всё напряжение, все проблемы – каждая испытанная за последние недели эмоция вернулась с неимоверной силой. Меня, казалось, разрывает на куски. И причина тому стояла сейчас передо мной. Повернулась резко, вновь до боли ухватила за плечи, устремила на меня хмурый взгляд:
– Не смей так говорить!
– А то что? Опять будешь изображать из себя камень. Скотина ты, вот кто. Слышал? – Я дёрнулась, освобождаясь от его рук, и выдала совсем неожиданное: – Зря я в тебя влюбилась, прав был Влад. Тебе же срать на меня, да? Так не подходи больше.
Телохранитель шагнул было ко мне, но замер, как вкопанный. За слезами не было больше видно ни его лица, ни взгляда, даже фигура расплывалась. Я шмыгнула носом, резко провела по лицу ладонью, пытаясь хоть что-то рассмотреть. Тщетно.
– Правильно, хватит, – выдохнула я. – Иди ты на хрен, Стас! Иди. Ты. На хрен.
Развернувшись на пятках, я бросилась в свою комнату. Секунда, две – и грубые пальцы сомкнулись на запястье.
– Регина!
– Не прикасайся ко мне, – взвизгнула, как настоящая истеричка, с такой силой рванув руку, что запястье хрустнуло. – Не трогай. Не лезь. Не подходи, – добавила тише, отчаянно моргая, а потом уверенней выплюнула: – Никогда больше не смей ко мне прикасаться, господин телохранитель. Никогда.
И всё же сбежала, юркнув за дверь. Вслед разнеслось очередное «Регина», но я старалась не слушать. Дрожащими пальцами повернула ключ – слава Богу, он здесь был, а я-то думала: зачем в квартире отдельные замки? – ринулась к компьютеру, вырубая опостылевшую музыку, и только тогда кулем осела на пол, шепотом повторяя:
– Ты ещё локти кусать будешь. Ещё локти кусать…
Стоит ли говорить, что сама я в это не верила? Зато прекрасно понимала, что больше никогда не смогу слушать любимый плейлист. И что с этой фальшивой командировкой пора заканчивать, даже если по возвращении меня действительно прибьют.
Невозможно оставаться с ним в одной квартире. Нет. Точка.
Что-что, а приказы Станислав Вероцкий исполнял идеально.
Он меня не трогал. Совсем. Не попытался ни утешить, ни переубедить, ни даже просто постучаться в дверь и сказать хоть что-нибудь. Судя по звукам, он спокойно продолжал уборку: домыл полы, пропылесосил ковры – пылесос гудел особо сурово и болезненно, – что-то уронил пару раз… и даже приготовил еду, потому что запах чеснока и мяса проникал даже через закрытую дверь.
Плакать я перестала почти сразу же, зато ещё час сидела на полу, обняв себя руками и отчаянно дрожала. Даже во время отравления так отвратительно себя не чувствовала! Когда стало чуть легче, я доползла до кровати, с головой накрылась одеялом и прижала к груди телефон, тихонечко включив другой список воспроизведения с пугающим названием «Печалька». Старый-старый, ещё со школьных времён. Песни в него добавлялись редко, зато хранили в себе слишком много воспоминаний и эмоций. И любимую подростковую группу, и глэм-рок, и 2007, и ещё тонну всего-всего, что помогало погрустить… и с грустью справиться.
