— Предприятие Клаппе Шлибена с центром в Гамбурге входит в компанию H&W, которую представляет Вилмер, а одна из важнейших составляющих деятельности этой компании — производство вооружений, возможно, тайком поставляемых в Танжер на грузовых судах Англо-марокканского транспортного объединения. И предположение о том, что частично они оплачиваются через частные компании материалами вроде вольфрама, который, в свою очередь, используется как сырье для производства вооружений, не так уж абсурдно. Хотя не знаю… — Керригэн замолкает, пытаясь разобраться в собственных выводах. — Если верить сэру Джорджу Мэйсону, Вилмер официально является немецким консулом во всем испанском Марокко, и Великобритания напрямую связана с ним в делах, касающихся не только поставок, но и деятельности Общества нежелезистых металлов. Извечная дипломатия фунта стерлингов! — восклицает он язвительно.
— Дипломаты везде одинаковы — они служат и нашим, и вашим. Достаточно посмотреть на тех, кто посещает приемы и коктейли… — вслух размышляет Гарсес.
Керригэн подходит к бару и начинает наливать в стаканы виски. Делает он это не спеша, гораздо медленнее, чем мог бы, будто последнее замечание друга навело его на мысль, которую он не решается с ходу высказать.
— Да, — наконец говорит он, подавая Гарсесу стакан и намереваясь сменить тему, — интересный вчера был коктейль. Похоже, у твоей таинственной дамы странные друзья в Танжере.
Гарсес поднимает стакан и задумчиво рассматривает его на свет.
— Она тебе не внушает доверия, да?
— Можно сказать и так, а можно иначе: это женщина, которая вызывает слишком много вопросов. Например, действительно ли она беззащитна или только выглядит таковой, кто знает? — Словно в подтверждение своих слов журналист пожимает плечами. — Поэтому мнение, которое может о ней сложиться, не так уж важно.
— Мне кажется, ты вообще не слишком жалуешь женский пол.
Керригэн ничего не отвечает, только слегка улыбается, по-прежнему держа в руке бутылку.
— Когда доживешь до моих лет, поймешь, что лишь немногие женщины являются такими, какими кажутся.
— Слушай, — говорит Гарсес, вытирая губы тыльной стороной ладони, — не надоедай мне сегодня своими нравоучениями, ладно? К тому же у тебя, наверное, не все всегда было так уж плохо.
— Плохо? Да нет, дело не в этом. Просто женщины — гораздо менее серьезная проблема, чем одиночество, отвращение ко всему или физический упадок. Мы слишком поздно начинаем отличать любовь от гордости. А если ты просыпаешься чересчур озабоченным, всегда есть девочки из «Южного креста». С ними все просто, не нужно влюбляться и вести себя, как идиоту.
— Но это не спасает от одиночества, — возражает Гарсес и смотрит на него ясным взором школьника.
— Одиночество… — бормочет Керригэн сквозь зубы, устало улыбаясь. — Зато это спасает от печали, что немало, но особенно от обещаний, лжи и романтических устремлений спасти свои души. Вся беда в том, что секс маскируют чувствами. Редкостный идиотизм. Сегодня ты лежишь в постели с девушкой, а завтра можешь разбиться или умереть. Конечно, в моменты слабости вспоминаешь этот дурацкий жар и тоскуешь по нему, ну и что? Эти моменты проходят. Все проходит. Лучше тосковать, чем постоянно жить в смятении, пытаясь защитить то, что сам же и выдумал, терзаясь сомнениями, страхом телесного разрушения, страхом смерти и не знаю чего еще… Впрочем, эта тема мне надоела.
— Любить тебя так, чтобы было похоже на след, оставляемый снегом, — мечтательно произносит Гарсес. — Снег обнажен, ни серебристых узоров, ни дороги, ни имени, ни души.
— Поэзия все превращает в метафоры, а может быть, еще и извращает, в этом она сродни религии. — Керригэн смотрит на офицера и нехотя улыбается, словно отпуская ему грех долгой будущей жизни. — Сколько раз ты влюблялся?
— Не знаю. Были две женщины, которые были мне не безразличны, но я бы не рискнул утверждать, что это настоящая любовь. Собственно, одна была еще девочка, лет пятнадцати или шестнадцати. Она всегда ходила мимо церкви Святого Христофора в форме гимназии доминиканок. Ее звали Лаура.
— А другая?
— С другой я познакомился в Шанхае, в кабаре «Барселона».
— А… — говорит англичанин понимающе, и в комнате повисает многозначительная пауза. — Следовательно, в Эльсе Кинтане есть что-то от обеих.
— Нет, у нее нет с ними ничего общего, это совсем другое. Когда видишь ее, задаешься вопросом, что делает ее столь непохожей на остальных.
— Возможно, дело не только в ней, — замечает Керригэн.
— Что ты имеешь в виду?
— Мы, мужчины, движемся по жизни зигзагами, туда-сюда, толком не понимая, что происходит. Приехать в город, потанцевать с незнакомой женщиной, придумать ей прошлое… Думаю, когда-нибудь это случается со всеми.
— А если бы я спросил о твоей самой большой любви, тебе было бы что рассказать?
Керригэн медлит с ответом — не потому, что не знает его, а потому, что вопрос поднимает из глубины души тревогу и глухую боль. Он курит и молчит. Слышны лишь веселые голоса девушек, развешивающих белье на соседней крыше.
