Черный после нескольких дождливых дней асфальт пожелтел от нежаркого солнца, однако на теневой стороне улицы, где расположены иностранные представительства, еще видны грязные лужи. Глядя на их коричневую поверхность, в которой смутно отражаются недавно построенные высокие жилые дома, Керригэн почему-то испытывает глухую обиду. А еще вид присмиревшего дождя вызывает в памяти образ Эльсы Кинтаны: мокрые волосы, спокойные глаза с какой-то тайной внутри, мгновенное замешательство на лице, расцененное им как чисто женская злонамеренная уловка. Вообще в природе женщин есть что-то очень подозрительное: легкость, с которой они откровенничают с незнакомыми, некая безнравственность или не поддающиеся расшифровке правила, столько раз вводившие его в заблуждение. Чего стоит чувственная напряженность ластящегося к тебе тела — оружие тем более смертельное, чем более оно наивно, импульсивно и необъяснимо. Он ненавидит все это не меньше, чем статьи, которые пишет с удручающей легкостью, чем погоню за фактами, именами и сообщениями, чем собственный профессионализм, заставляющий преследовать женщину только ради получения информации. Он презирает свой дух, разрушающий все недоверчивостью, не способный выразить то, что чувствует, или вообще не способный чувствовать; равнодушие давно поселилось в его душе, и на протяжении всей жизни он только и делал, что пытался утихомирить любые проявления этой непонятной субстанции, дабы существовать так, как считал нужным: вдали от мира, в неизменном одиночестве, без тревог и волнений.
Керригэн направляется к медине. Высоко подняв голову и засунув руки в карманы пиджака, он идет по солнечной стороне площади, обрызганной светом. Деревья в садах усыпаны птицами, которые наполняют воздух оглушительными трелями. С началом дождей температура сильно понизилась, и в воздухе, даже насыщенном обычными запахами угля и конопли, ощущается свежесть. Оставив позади ресторанчики улицы Либерте, конторы и газетные киоски, Керригэн поворачивает налево в одну из прибрежных улочек, где возле запряженных мулами повозок несколько парней покуривают гашиш в ожидании пассажиров или багажа. Подойдя к лавке, он видит, что дверь во внутренний двор открыта. У стен под старым брезентом навалены бидоны, кочерги, какие-то ржавые железки, что придает двору вид заброшенной мастерской. Корреспондент London Times дважды зовет Абдуллу, но ответа не получает. Пока он с любопытством осматривает весь этот развал, на верхней ступеньке лестницы, ведущей в лавку, появляется долговязый помощник ростовщика в поношенном грубом джильбабе и приглашает его войти. Он видит скатанные ковры, свернутые циновки, перетянутые ремнями чемоданы, хотя в остальном все осталось по-прежнему: те же кретоновые подушки на диване, тот же светло-розовый, чуть заплесневелый от сырости ковер в углу, даже масляная лампа на своем месте. И тем не менее в этот раз помещение не так угнетает Керригэна, как в прошлый.
— Господин Абдулла здесь? — спрашивает он.
Юноша утвердительно кивает. У него припухшие глаза и всклокоченные волосы, будто он только что проснулся. Вежливым жестом он предлагает журналисту присесть. Под столом мяукает полосатая, как тигр, кошка. Керригэн пытается приласкать ее, но та презрительно фыркает и бросается в другой угол комнаты.
Несколько минут спустя из двери, соединяющей лавку с жилыми помещениями, появляется Абдулла бин Саид с распростертыми объятиями и широкой улыбкой на лице. Керригэн даже не знает, как себя вести, поскольку, памятуя о последней встрече, ожидал несколько иного приема.
— Я проходил мимо и решил… — на ходу выдумывает он.
— Очень рад, что зашли. Могу я предложить вам чай, или вы предпочитаете виски?
— А Пророк разве его не запрещает?
— Пророк не сильно разбирался в подобных напитках, поэтому мы можем интерпретировать его слова, как нам будет угодно.
— В любом случае я бы предпочел чай, — улыбается Керригэн. — Да и время неподходящее, рано еще грешить.
Абдулла делает знак помощнику, и тот немедленно приносит дымящийся чайник.
— Так вы проходили мимо?
— Не совсем, — признается журналист и дипломатично добавляет: — Честно говоря, я хотел бы извиниться за то, что тогда вмешался.
— А, вы о той испанской сеньорите… Очень интересная женщина, — восхищенно произносит Абдулла, откидываясь назад и устраивая поудобнее голову на спинке дивана.
Из-за плотно облегающей одежды под животом у него обозначается глубокая впадина.
— Вчера она опять была здесь в сопровождении какого-то мужчины в военной форме, довольно неприятный тип. Мне показалось, она была немного… взволнована.
— Она все-таки заложила кольцо?
— Конечно, но не беспокойтесь — я предложил более чем умеренную цену. Не подумайте, будто я из тех, кто способен наживаться на бедственном положении женщины. Хотите еще раз взглянуть на него?
Не дожидаясь ответа, Абдулла направляется к одной из витрин и достает лежащее на черном бархате кольцо. Керригэн берет драгоценность в руки и внимательно рассматривает сверкающий на свету камень, будто видит его впервые.
— Сколько вы за него хотите?
