– Ни в коем случае, – договорила она за меня. – Скажи, а у тебя были еще женщины одновременно со мной?
– Лиза, ты уверена, что хочешь все это знать?
– Да, родной. Может, буду жалеть потом, но раз уж начали – надо… разгребать. У тебя было много женщин после того, как мы поженились.
– Много – это сколько?
– Десять! – храбро сказала она.
– Ну, ты мне льстишь…
– Пять.
– Две. То есть без Станиславы две. С одной мы были очень недолго, восемь лет назад. Она быстро поняла, что я с тобой из-за нее не расстанусь, и ушла. Хотя, по-моему, не хотела, ей было очень больно. И я с ума сходил… знаешь, в основном от чего? От того, что делаю ей больно и не могу не делать. Помнишь, я забился на дачу один и пил там три дня?
– Помню. Когда я позвонила, а ты подошел… еле ворочая языком… я ужасно испугалась, хотела все бросать и ехать туда, но ты не велел… а уж на следующий вечер вернулся. Зелененький такой… Значит, это было из-за нее?
– Да.
– А через две недели мы первый раз поехали в Отузы. И ты был веселый, домашний, заботливый, гордый!
– Еще бы. Там было так хорошо. И я видел, что вам с Полькой хорошо, – и оттого цвел вдвойне.
– А вторая? Кто от кого?..
– Она уехала на трехлетнюю стажировку в Бразилию. Она биолог, занимается экосистемами влажных тропических лесов. Мы переписываемся иногда, но как она теперь ко мне относится – не знаю.
– Ты по ней скучаешь?
– Знаешь, да. Как правило-то некогда, но иногда вдруг будто очнешься и чего-то не хватает.
– А Стася была уже при ней?
– Нет. Разминулись больше чем на год.
– Во мне действительно чего-то недостает?
– Лиза, я тебя очень люблю.
– Я знаю, родненький. Неужели ты думаешь, если бы я этого не чувствовала, я стала бы вести этот разговор? Знаю. Но тут другое. Наверное, так бывает, так может быть – любишь и в то же время постоянно переживаешь какую-то неудовлетворенность, недобор. То ли страстности не хватает, то ли уюта, то ли акцентированной на людях преданности…
– Нет. По-моему, нет.
– Значит, ты просто совсем не можешь, чтобы у тебя была только одна женщина?
– Ну как это не могу!
– Нет, ты не отвечай так с лету. Не тот разговор теперь. Ты сам спроси себя.
Я спросил.
– Теперь уже не знаю, – сказал я.
– А когда эта… тропическая, вернется?
– Весной должна.
– А если, например, она опять к тебе захочет?
Я не ответил. Не знал, что сказать. Никто ни к кому не может прийти дважды.
Она смотрела на меня уже не как на икону. И не как на человека. И даже не как на подлеца. Впрочем, как на подлеца она на меня никогда не смотрела… не знаю. Так смотреть она могла бы на пришельца из другой галактики; но не на полномочного представителя братской могучей цивилизации, спускающегося по широкому трапу из недр сверкающей фотонной ракеты, а на нелепое, не приспособленное к земным условиям желеобразное существо, которое, мирно и жалобно похрюкивая и попукивая, вдруг выползло бы, скажем, из-за унитаза – явно не агрессивное, но абсолютно неуместное и чужое.
– То есть ты хочешь сказать, что по весне нас у тебя уже может скопиться трое?
Я молчал.
– Саша, ты прекрасный, добрый, чуткий, страстный, смелый, умный… Ну, все хорошие слова, какие есть, я могу сказать о тебе, правда. Ничего нет удивительного, что время от времени ты увлекаешься какой-нибудь женщиной или какая-нибудь женщина увлекается тобой. Но ведь… Саша… ты ведь не можешь всем им быть мужем!
– Наверное, не могу, – сказал я. – Но попытаюсь.
Она резко отвернулась. Положила голову щекой на колени, затылком ко мне; занавесив бедро, свесился длинный пушистый хвост распущенных светлых волос.
– Бог в помощь, – сказала она.
Некоторое время мы молчали.
– Лиза, – тихо позвал я.
– Да, любимый, – ответила она, не поворачиваясь ко мне.
От этих слов сердце дернулось пронзительно и сладко; на миг я забыл, что хотел сказать.
– Повтори еще раз, если тебе не неприятно, – попросил я.
Она подняла голову и улыбнулась мне:
– Да, любимый.
– Лиза, понимаешь… нет у меня сил рушить живое. Я давно почувствовал: если уходит один друг, и остальные становятся чуть дальше. То, что действительно умирает, осыпается само, и бог с ним, хотя и от этого больно, всегда больно от смерти – но… я знаю, это тоже подло, но… рубить по живому нельзя! От этого люди ожесточаются, высыхают… и тот, кто рубит, и тот, кого рубят. Представь: ты была с человеком два года, и вдруг он говорит – уходи. И два года счастья у тебя в памяти превращаются в два года неправды. И жизнь становится короче на четыре года!
– Господи, ну мне-то что делать, Саша? Самой сказать тебе: уходи?
Я задохнулся. Но она уже снова смотрела на меня с нежностью.
– И не надейся. Твой выбор за тебя я делать не буду.
– Но ты понимаешь, я ведь могу выбрать…
– Да знаю я, что ты выберешь! Все! Ах, если бы можно было выучить все языки! Сколько раз ты это говорил! Ну а раз нельзя, можно ни одного не знать. Фразку из одного, фразку из другого… Весь ты в этом! Русский князь…
– Я говорил про языки империи, – даже обиделся я. – Зарубежных я три штуки знаю прилично…
Она не выдержала – засмеялась, потянулась ко мне, взъерошила мне волосы.
