– Минут через сорок будет здесь. – Я молча кивнул. Нет таких слов. – Знаешь, Саша, – виновато сказала она, – что я подумала? Тебе виднее, конечно, но если она придет, а я вскоре уйду одна, со стороны это может выглядеть странно и… подозрительно. Ты только не думай, что я ищу предлог остаться и… – Запнулась. – Если ты действительно опасаешься каких-то наблюдателей.
– Есть такая вероятность.
– Я тогда встречу ее и просто забьюсь куда-нибудь подальше, в хозяйственный флигель, например. А потом, когда вы… когда уже можно будет, ты меня оттуда вынешь.
Я подошел к ней, положил ей ладони на бедра и чуть притянул к себе. Некоторое время молча смотрел в глаза. Она не отвела взгляд, лишь снова покраснела.
– Я обожаю тебя, Лиза.
Она улыбнулась:
– А мне только этого и надо.
Когда раздался звонок, открывать пошла Лиза. Я так и сидел, как таракан, в гостиной, боясь днем даже ходить мимо окон, выходящих на улицу; бог знает, кто мог засесть, скажем, в слуховом окне на крыше дома напротив с биноклем или, например, детектором, подслушивающим разговор по вибрации оконных стекол. Ерунда какая-то, скоро от собственной тени шарахаться начну – а рисковать нельзя, раз уж взялись маскироваться.
Из прихожей донеслись два оживленных женских голоса, на лестнице заслышались шаги, и сердце у меня опять, будто я все еще лежал на больничной койке, заколотило, как боксер в грушу: короткая бешеная серия ударов и пауза, еще серия и еще пауза… Ведь я Стасю с той поры не видел и не слышал.
Они вошли. Стася, увидев меня, окаменела.
– Ты…
– Я.
Да, по фигуре уже было заметно.
Она поняла мой взгляд и опустила глаза. Потом резко обернулась к Лизе:
– Отчего же вы мне не сказали?
– У Саши спросите, – улыбаясь, пожала плечами Лиза. – Каких-то Бармалеев наш муж боится.
Она снова уставилась на меня:
– Опять что-то случилось?
– Нет. Надеюсь, и не случится.
– Ну, вы беседуйте, – сказала Лиза, – а я пойду распоряжусь насчет обеда. Вы ведь пообедаете с нами, Стася, не так ли? И сама прослежу, чтобы все было на высшем уровне. Редкий гость в доме, повелитель – нельзя ударить лицом в грязь. Стася, я надолго.
Она вышла и плотно затворила дверь.
– Вы просто идеальная пара, – произнесла Стася, помолчав. Мы так и стояли неловко: я посреди комнаты, она у самой двери. – По-моему, вы органически не способны обидеться или рассердиться друг на друга…
Я усмехнулся.
– Я от тебя тоже готова снести все, что угодно, лишь бы остаться вместе – но иногда, сама того не замечая, начинаю злиться. А ты к этому не привык в своей оранжерее – сразу замыкаешься, отодвигаешь меня и готов сбыть кому угодно. Угораздило же меня!
– Жалеешь?
Она взглянула чуть исподлобья:
– Я? Нисколько. Ей – сочувствую. Тебя мне ничуть не жалко. А себя – и подавно.
– Присаживайся, Стася. – Я показал на диван, возле которого стоял.
Она уселась на один из стульев у двери, подальше от меня. Ее и отодвигать не надо было – сама отодвигалась. Я нерешительно постоял мгновение, потом сел подальше от нее.
– Когда ты вернулся?
– Вчера.
– Надолго?
– На полсегодня. В семь отходит мой корабль.
– Корабль… Что вообще происходит?
Я открыл было рот, но холодный скользкий червячок крутанулся вновь. Молчи, она ведь даже не спрашивает, куда ты едешь! Додавливая гада, я старательно проговорил:
– Плыву в Стокгольм, в архив Социнтерна. И даже под чужим именем. Чернышов Алексей Никодимович, корреспондент «Правды».
Я глубоко вздохнул, переводя дух от этого смехотворного для нормальных людей подвига, – но слышал бы меня Ламсдорф, ведь я разом перечеркнул многодневные усилия многих людей, старавшихся обеспечить максимально возможную безопасность моему делу и моему телу! – а на выдохе вдруг попросил, сам не ожидая от себя этих слов:
– Только не говори никому.
– Да уж разумеется! – выпалила она. – Хватит с меня сцены, которую ты устроил перед отлетом в Симбирск!
– Я устроил?! – опешил я.
– Не надо повышать на меня голос. Конечно, ты. Не Квятковский же.
Я молчал. Что тут можно было сказать?
– Он весь наш коньяк выпил, – пожаловалась она.
Я улыбнулся:
– Пустяки. Я ни секунды не сомневался.
– Он очень замерз! – сразу встала она на защиту. Как хохлатка над цыпленком. Словно ястребом был я. – В Варшаве жара, он летел в одной рубашке, а на борту кондиционеры плохо работали, и все продрогли еще в воздухе. А в Пулкове этом болотном вдобавок и вымокли до нитки. Что же мне, жмотиться было?
– Да я же не возражаю, – сказал я. – Для того и нес, Стасенька.
Она вдруг растерянно провела ладонью по лицу.
– О чем мы говорим, Саша…
Я устало пожал плечами:
– О чем ты хочешь, о том и говорим.
– А ты о чем хочешь?
– О тебе.
Она помолчала.
– Ты надолго?
– Не знаю. Думаю, да.
– Значит, – вздохнула она, – буду встречать тебя уже с чадиком на руках.
– Чадиком? – улыбнулся я.
– Ну… чадо, исчадие… если ласково, то чадик. Это я сама придумала.
– Давно это?..
– Больше полсрока отмотала. Уже лупит меня вовсю, как футболист.
– Думаешь, мальчик?
– Хотелось бы. Дочка у тебя уже есть. Хватит с тебя… девочек.
– Что же ты мне сама-то не сказала?
Она искренне изумилась:
