Они решили, что у гадалки сильно накрашенные глаза и обычно что-то накинуто на голову. Сулиен вносил свои предложения — например, курить ладан:
— Тебе же надо на что-то смотреть. Если будешь так же пялиться на людей, как сейчас, то им захочется поскорей убраться подальше.
Истории Уны изменились, стали более красочными и драматичными. По совету Сулиена она стала говорить, что они сироты или что убежали из дома жестоких, хоть и знатных родителей. Сибиллина не нуждалась в убедительном прошлом, да и в прошлом вообще. Накрашенных почти до черноты век и загадочной манеры держаться было достаточно.
Выдумка сработала. Денежные заначки стали пополняться. Через неделю, когда они приехали в Толосу, у них уже было достаточно средств, чтобы рискнуть раздобыть еще. И вот они сняли на блошином рынке палатку, что, хотя и делало их в определенном смысле более подозрительными, одновременно предоставляло Сулиену темный уголок, где он мог бы укрыться.
Сулиен заставил Уну выбрать материю для занавесей, и сначала она вела себя нетерпеливо и нерешительно.
— Не знаю, — говорила она, нервно перебирая пальцами искрящиеся рулоны. — Это ведь не так важно, правда?
— Важно. Давай, — отвечал Сулиен. — Ты должна лучше разбираться в украшениях. Ты же девушка.
Уна нахмурилась, но ответила:
— Пусть все будет зеленое.
И оба принялись с упоением придумывать, как будет выглядеть их палатка. Они привязали лоскут изумрудно-зеленой материи, мягко мерцающей над тем, кому предстояло рисовать указующий знак. В конце концов — планируя, как все будет выглядеть и как станут реагировать люди, — они настолько раскрепостились, что в них даже проявилось что-то общее. Они были похожи на двух детей, захваченных игрой.
Но, раз оказавшись за зелеными занавесями, они не видели белого света почти круглый день. Сулиену тоже надо было чем-то заняться, и порой он даже испытывал удовольствие, подстерегая прохожих, заманивая и улещивая, пока наконец не удавалось завлечь их в кабинку. Но даже когда люди улыбались в ответ и давали ему деньги, этого было недостаточно. Сулиен не мог отогнать от себя мысли о Катавинии, Танкорикс, но главное, о том, что существует нечто, с чем он мог бы управляться гораздо лучше — снимать лихорадку, лечить увечья.
Однажды он спросил Уну:
— Зачем, по-твоему, мы все это делаем?
И та ответила:
— А что, на все должны быть причины?
И хотя Уна довольно скоро обнаружила, что не надо так уж глубоко вглядываться в человека и говорить правильно и связно, чтобы зарабатывать деньги, сама по себе работа все же казалась ей утомительной и постыдной. В ожидании посетителей она сидела, напрягая зрение, и упрямо переписывала своим детским почерком страницы из книг, купленных в крытых брезентом лотках за пределами блошиного рынка. Таким образом она приучала себя затверживать цепочки слов и проводила долгие бесцельные минуты, стараясь добиться новых успехов.
Однако она терпеть не могла медленно преодолевать препятствия и терпеть не могла не понимать, что значит то или иное, так что всякий раз, когда она сталкивалась с чем-нибудь новым, впереди маячил новый затор невежества. Ей и в голову не приходило, что это уже само по себе признак прогресса. И она устало думала про себя:
— Ну и что — даже если ты чего-то не знаешь?
Сквозь дым испуганные глаза Марка Новия казались голубовато-серыми, холодного цвета.
— Ладно, — сказал он, облизывая пересохшие губы. — Видишь что-нибудь?
— Женщину, — нараспев произнесла Уна, фантазируя. Людям частенько нравилось слышать подобное, и она не собиралась выкладывать перед ним всю правду, не собиралась пугать его — пока.
На мгновение он задумался — возможно, гадалка имела в виду Гемеллу или Макарию, но затем она добавила:
— Да, молодую женщину и любовь. — И Марк с облегчением откинулся на стуле, чувствуя, что сглупил, приняв эту девчонку настолько всерьез.
— Нет такой женщины, — сказал он и нелепо добавил: — Сейчас нет.
— Тогда почему же я вижу ее? — настойчиво продолжала прорицательница, явно обращаясь к вьющемуся дымку.
— Ничем не могу помочь, — ответил Марк, уже слегка усмехаясь, начиная расслабляться, и Уна решила, что не позволит ему этого.
— Ты странствуешь, — сказала она, сурово глядя на Марка, стараясь успокоить дрожащий от смеха голос. — Ты выдаешь себя не за того. Ты лжешь.
Она с удовлетворением отметила, как он побелел и нервно сцепил пальцы.
— Нет… я не… — слабо запротестовал он. Так же ясно как Марк, она увидела кровать на постоялом дворе и почувствовала, что ноги готовы сами нести его туда.
Она намеренно широко раскрыла глаза и рассредоточила взгляд, снова перейдя на еле слышный шепот.
— Так это все-таки женщина… и ты лжешь ей? Не надо этого делать. Еще есть надежда на счастье.
— О, — сказал Марк, весь дрожа, сам не понимая, от облегчения или от страха у него в груди возникло это чувство зябкой пустоты. Он встал, слегка пошатываясь: — О, прекрасно, спасибо. Это все?
— Нет, — злорадно ответила Уна. — Только ты не бойся.
