— Ну так что, узнала что-нибудь? — бесцветным голосом спросила Макария.
Туллиола продолжала отступать в глубь комнаты.
— Я думаю, Варию следует повидаться с твоим отцом, — сказала она явно вызывающе, но вызов ее прозвучал так слабо.
Макария сдавленно перевела дыхание и кисло кивнула:
— Я полагала, что так оно и будет. А почему ты так думаешь? — Туллиола подавленно молчала. Макария повернулась к Варию: — Ну, давай. Что ты собираешься рассказать отцу?
— Мне нечего сказать вам, госпожа, — тупо повторил Варий, но поглядел на Туллиолу, внутренне умоляя ее не проговориться, чтобы все не испортить.
— Верится с трудом. Тогда почему ты мог сказать это госпоже Туллии?
— Он почти ничего и не сказал, Макария, — не выдержала Туллиола, — просто я думаю…
— Так он ничего тебе не сказал? — недоверчиво переспросила Макария. — Тогда с какой стати папе с ним видеться? Ты что, не слышала, сколько у него дел?
— Слышала и считаю, что это самое важное.
— Думаю, это не тебе решать.
— Но и не тебе. Я его жена, — сказала Туллиола, сверкнув глазами, ее миловидное лицо словно окаменело от гнева.
— Да, — ответила Макария. — И знаешь его года четыре, верно? А я знаю его уже тридцать три и прекрасно вижу, когда он по-настоящему обеспокоен и страдает. И я не стала бы выводить его из себя и попусту обнадеживать без очень серьезной на то причины. Во всяком случае, не по твоей
— Я пойду, — повторил Варий, желая только одного — как можно скорее выбраться из этой расписной комнаты.
— Так-то лучше, — согласилась Макария.
— Варий кое-что знает о Марке, он говорит, что Марк жив! — крикнула Туллиола.
Замерев на месте, в полной тишине, Варий оглянулся, уже недосягаемый для гнева или страха, только чтобы холодно поинтересоваться реакцией Макарии.
— Правда? — спросила та изменившимся голосом и снова изменившимся голосом обратилась к Туллиоле: — Тогда ему следует обо всем рассказать страже, это его долг.
— Прости, Варий, — надломленно произнесла Туллиола.
Но когда Варий, уже ничему не удивляясь, снова повернулся, Макария заметила коробочку с нугой у него под локтем.
— Зачем это тебе? — резко спросила она.
И только теперь, поняв, что он был прав и это действительно конец, Варий почувствовал лишь возбуждение, по крайней мере лучшего слова он не мог подобрать. Точно так же он не мог обозначить свое следующее решение, хотя с радостным оживлением чувствовал, как оно мчится навстречу на всех парах.
— Прости, Варий! — снова крикнула ему вслед Туллиола, когда он сдвинулся с места, выйдя из густолиственной комнаты, пройдя мимо стражника, у которого уже не было оснований задерживать его. Белизна и шум внешнего офиса ослепили его, он смутно услышал, как Гликон или кто-то другой окликнул его по имени, но продолжал двигаться к выходу прохладными залитыми солнцем коридорами. У него достало присутствия духа пройти в офис Лео и спрятать бумаги Габиния среди других документов, хотя он не думал, что это так уж важно — пусть даже их найдут при нем. Он был почти уверен, что выдал себя с головой, подробности вряд ли имели значение. Но, по крайней мере, он не сделал нечто худшее: Марк, возможно, был уже в безопасности, и никто не знал где.
Выйдя из арки палатинских ворот, Варий увидел приближавшуюся к нему небольшую группу людей, возглавляемую рыжим центурионом, кричавшим: «Кай Варий, у меня ордер на ваш арест», — или что-то вроде этого, Варий не слышал.
Он невозмутимо повернулся спиной к Клеомену. Еще раз посмотрел на ярко блестевший дворец и, пока пальцы его неуклюже шарили в сахаристом нутре плетеной коробочки, подумал: «В конце концов, я римлянин».
И ему вспомнился сад и Гемелла, которая зубами взяла из его руки отравленный медовый кубик.
Присев на корточки посреди влажной кладбищенской травы, Уна и Сулиен смотрели на Марка, спавшего под их расшитыми занавесками. Они все еще находились на окраине Толосы, в самой глубине кладбища, вынесенного за городскую черту, поскольку хоронить мертвых на территории римских городов воспрещалось. Но в этих полях, между дорогами, ведущими из Толосы, вырос богатый урожай: урны, надгробия и пирамиды, беспорядочная мешанина последних пристанищ, с тоской и легкой завистью теснившихся к городу, как жалкое предместье мраморных лачуг.
Сулиен знал, как долго этому другому парнишке, ворочавшемуся с боку на бок на тонком лоскуте ткани, не удавалось уснуть, потому что, прежде чем самому закрыть глаза, он лежал, спокойно наблюдая за ним, пока не уверился, что Марк спит. Он не был уверен, чего, собственно, ждет, за чем наблюдает, почему не спит, разве что сдержанная недоверчивость Марка оказалась заразительной.
