При виде состава Уна забеспокоилась, где бы спрятать Марка, но это оказалось довольно просто. Сразу за железнодорожными путями они увидели усыпанную гравием тропинку, спускавшуюся от дороги к воде. Это была все та же река, вдоль которой они следовали на всем пути, на карте она тянулась синей ниточкой, едва заметной под переплетением красных и желтых линий, сворачивая на юг почти там же, где свернули они. Конечно, настоящая Гарумна никогда не была синей, и вот она лежала перед ними, неузнаваемая, в гребешках белой пены, перламутрово-зеленая, очень быстрая и на вид очень холодная.
Спустившись к реке, тропинка бесцельно вела к большой постройке, по всей видимости некогда бывшей амбаром. Возможно, кто-то до сих пор использовал ее как дровяной сарай; беспорядочно сваленные доски и бревна выглядели свежими, но с трудом верилось, что кто-либо часто наведывается сюда, поскольку у самого сарая был почти по-театральному заброшенный вид: квадратная дверь раззявилась на петлях, в черепичной кровле зияла большая дыра, стены внутри оплел плющ.
Поверх дров загадочным образом валялись три или четыре школьные парты. Не заходя в сарай, Уна порылась в рюкзаке и достала свою косметику.
— Отлично, к тому же сзади деревья. Если кто-нибудь и придет, сможете спрятаться.
— Правда? — устало усмехнулся Марк. — А я было решил, что мне надо написать на лбу свое имя, встать здесь и орать «Да здравствует Цезарь».
Возясь с кисточкой для краски, Уна искоса посмотрела на него, поняла, что он хочет в отместку поддеть ее, и продолжала накладывать черный грим на веки. Она вообще не собиралась отвечать ему — какой смысл? — но, не удержавшись, произнесла с притворной кротостью:
— Пожалуйста, воля твоя, но только это было раньше, а теперь нам придется тебя попридержать.
Марк вспомнил, как она швырнула его на землю там, у дороги, и закрыл глаза со смешанным чувством стыда и гнева. Он так и не поблагодарил ее должным образом, но вряд ли сейчас это было возможно. Его неправильно поймут. В самой же глубине души он чувствовал себя сбитым с толку Уной и негодовал на себя, что с такой готовностью отзывается на ее подначки и вступает в полускрытую перепалку. И чем дальше, тем хуже: до сих пор они никогда так открыто не нападали друг на друга. Как это могло случиться из-за каких-то птиц? У пруда в оранжерее Марк уже начинал подумывать, что в конце концов они смогут найти общий язык, что это не безнадежно, и она сказала ему… но, когда он принимался думать об этом, у него в голове воцарялось полное смятение, и ему хотелось, чтобы она как можно скорее оставила его, чтобы в мыслях наступила прежняя ясность.
И вот, охваченный подобными чувствами, Марк вдруг поймал себя на том, что завороженно следит за тем, как Уна накладывает косметику; насколько он помнил, ему ни разу не доводилось видеть пред собой красящуюся женщину. Она была полностью поглощена своим занятием, гримируясь умело, но так быстро и яростно, что Марк испугался за ее нежную кожу. Он следил за тем, как она подмигивает себе в зеркальце: одно безвольно приопущенное веко становилось все темнее, другое оставалось бледным и открытым над сосредоточенно глядящим глазом.
По крайней мере, когда она уйдет, я хотя бы спрошу Сулиена, почему мы делаем все, что она велит. Затем он увидел, что у него явно ничего не получится, так как Сулиен вместе с Уной доставал связки денег из ее рюкзака.
— Так вы оба идете?
— Денег не хватает, — ответил Сулиен. — По крайней мере, на еду. Поэтому Уне придется побыть гадалкой.
Они прихватили несколько яблок и тропический плод — все, что удалось собрать в оранжереях и окрестных фруктовых садах, но хлеба оставалась только черствая горбушка. Марку снова — и более чем когда-либо — стало смертельно стыдно, что он стоит двум рабам таких затрат и такого риска, усугубляя их и без того трудное положение.
— Простите, — сказал он осипшим голосом.
Сулиен пожал плечами. Тратить лишние деньги на Марка было досадно, но так уж теперь обстояли дела, и в этом не было ничего личного, как в надолго зарядившем дожде. Затянувшаяся и явная пристыженность Марка начинала утомлять.
— Хотя мне бы хотелось, чтобы ты остался, — сказала Уна.
— Знаю, — ответил Сулиен.
Уна вздохнула, обмотала вокруг шеи зеленую шаль, и оба стали подниматься по тропинке.
Общество рабов, особенно в первые дни по дороге из Толосы, заставляло Марка чувствовать себя только еще более одиноким, и ему ужасно хотелось снова уверенно встать на собственные ноги, так, чтобы об этом больше не приходилось думать. Покой одиночества, выпавший ему теперь, поначалу показался ему глотком чистой воды; куда лучше, чем тишина, оттого что все молчат. Он оставил глупые мысли о том, что Уна сломала его волю и заставляет действовать по своей указке. Немного погодя он заметил темную ящерку в белых крапинках и следил за ней, пока она снова не скрылась в траве.
