Бросив свертки, Сулиен ринулся к ним. На какой-то момент негодование возобладало над страхом за Уну, поскольку он не сомневался, что легко отобьет ее у незнакомца. Потасовки, иногда случавшиеся на улице, где жил Катавиний, или в парке, всегда быстро заканчивались и никогда не были слишком яростными, Сулиен испытывал к ним только отвращение, но участие в них дало ему основание полагаться на свой высокий рост. Он уже подметил, что противник пониже, постарше, не такой уж коренастый, и Сулиен, даже не особенно задумываясь над этим, рассчитывал напугать его почти без драки. Но кабатчик успел втянуть Уну внутрь, прежде чем Сулиен добежал до них, и, когда он рванул на себя расхлябанную дверь, ему вдруг пришло в голову, что мужчина хочет продать Уну, и если он уже делал это раньше, то у него может быть нож или пистолет.
Внутри, перекрывая томную мелодию, звучал жуткий, душераздирающий, пронзительный визг, почти не похожий на голос Уны, почти нечленораздельный, однако Сулиен все же разобрал, что он хрипло повторяет: «Я тебя убью. Я тебя убью». Уна была распластана на бильярдном столе, и ее лицо тоже исказилось до неузнаваемости: пылающее, с безумными, сухими, уставленными в одну точку глазами и оскаленным ртом, из которого вылетали эти ужасные звуки. Но когда Сулиен рванулся к ней, она глубоко вздохнула, страшные звуки смолкли, перекосившая лицо судорога на мгновение исчезла, и перед Сулиеном мелькнуло лицо сестры.
Оружия он не заметил, но увидел, что хозяин и пурпурная красотка пытаются связать Уне руки, а в помещении есть еще какие-то люди. Его появления явно не ожидали, и на какую-то секунду двое машинистов, встревоженные, приведенные в замешательство, застыли в неуклюжих позах, когда он промчался мимо. Один из них даже сказал: «Ты это чего делаешь?» — когда Сулиен, схватив хозяина за плечи, оторвал его от Уны. Она соскользнула со стола, выдернула связанные запястья из рук пурпурноволосой дамы и, освободившись, на секунду предстала прежней Уной. Сулиен повернул к себе круглую физиономию трактирщика и ударил так, что тот шмякнулся о синюю поверхность стены.
Но затем остальные двое набросились на него сзади, и, пока Сулиен старался вырваться от них, мужчина встал, слегка пошатываясь, и пошел помогать жене, тащившей Уну через всю комнату к блестящей синей двери в задней стене, и Уна снова закричала, безнадежно, яростно, истошно, когда они швыряли ее в проем и запирали дверь. Сулиен слышал, как сестра бьет ногами по двери и бросается в нее всем телом с другой стороны.
Сулиен наносил удары руками и ногами, потому что так было нужно. Но как только дверь закрылась, драка утратила стройность и ясность, превратившись в неприглядное и вызывавшее почти дурноту взаимное избиение. Более грузный из машинистов, тот, на котором Сулиен сосредоточился в первую очередь, двинул кулаком ему в лицо, и Сулиен удивился, что у него хватило времени и сил отразить выпад; движения его стали замедленными и слабыми. Но когда он отбил нацеленный ему в лицо кулак, вопрос, заданный мужчиной: «Ты это че делаешь?» — снова повис в воздухе. Что же он такое делал? Неужели он и вправду надеялся настолько вывести из строя троих мужчин, чтобы они позволили ему пройти через комнату, вытащить ключ из кармана кабатчика, отпереть и открыть дверь и, развязав Уну, снова пройти мимо них? А ведь еще была женщина, спрятавшаяся за стойку, — как подумал Сулиен, в поисках чего-нибудь тяжелого, что попадется под руку, а может быть, пистолета, которого он боялся с самого начала.
Теперь он тоже мог слышать звуки драки: разговор состоял преимущественно из гласных и брызг слюны. Кабатчик тоже теперь смог присоединиться. Сам не понимая почему, Сулиен бросился ему навстречу, и тогда мужчина поменьше, бесплодно пытавшийся завернуть Сулиену руки за спину, заплел ему ногу и со всего размаха ударил кулаком. Острый край стеклянного столика полетел в Сулиена достаточно медленно, чтобы он мог начать воображаемую беседу с Катавинием, обсуждая, какие возможные травмы он может получить. Сулиен интересовался остротой угла и скоростью и с сострадательной профессиональной заботой спрашивал: «Он может раздробить кости черепа?» — когда увесистый столик разбился.
Но Сулиен отделался легким испугом. Светлые осколки, сами по себе довольно красивые, разлетелись по полу и пронзили воздух. Сулиен, в полудремоте, обнаружил, что лежит на прохладном полу, хотя не мог понять, как на нем оказался; видимо, поскользнулся. Один глаз тяжело набряк и ничего не видел, другим Сулиен продолжал невозмутимо разглядывать обшарпанные ножки столика. Он бы уснул, если бы его оставили одного, но возня продолжалась: теперь они связывали ему лентой запястья. Сулиена охватило безразличие — он все равно ничего не мог сделать. В окутавшем его сонном теплом тумане боли это было, пожалуй, лучшее. Они поместят его вместе с Уной. А позже они смогут выбраться, если…
О, им удастся поговорить, они что-нибудь да придумают, безвыходных положений не бывает.
