Гражданин Бонапарт полностью

Прежде всего Наполеон прощупал позиции и, что называется, поставил на место каждого из директоров. Барраса как наиболее дискредитированного и повсеместно ненавидимого он артистически, сочетая военную жёсткость с дипломатической обходительностью, убедил подать в отставку. Некогда всесильный директор согласился удалиться в своё поместье, куда и был отправлен не то под охраной, не то под конвоем сотни драгун, которых специально отбирал для такого деликатного поручения сам Наполеон. Двое самых никчемных директоров — Гойе и Мулен — были на время переворота попросту изолированы. Ещё два директора — Сьейес и Роже Дюко — приняли участие в перевороте.

Собственно, Роже Дюко оказался в одной компании с Наполеоном только потому, что был приятелем Сьейеса. А вот Сьейес всё ещё верил в свою судьбу главного творца грядущего coup d'état и надеялся — как «голова» — использовать Наполеона в качестве своей надёжной «сабли». Он прямо говорил Роже Дюко: «Я готов идти плечом к плечу с генералом Бонапартом, потому что из всех солдат он больше всех похож на гражданина»[1089]. Наполеон, в свою очередь, готов был сотрудничать с таким многоопытным «гражданином», как Сьейес, считал это сотрудничество полезным для себя и потому вплоть до 18 брюмера не лишал его сладких иллюзий относительно будущего.

Гораздо сложнее, чем с директорами, было для Наполеона разобраться с генералами, министрами и особенно — с депутатами Советов. Из генералов его больше всех интересовал — как возможный союзник или противник — Жан Виктор Моро, самый авторитетный, пожалуй, после смерти Лазара Гоша военачальник в стране после Наполеона, хотя и лишённый должной силы характера, политического чутья и личного обаяния; «у него была репутация, но не было популярности»[1090].

До возвращения из Египта Наполеон не был лично знаком с Моро и никогда не видел его. Теперь же он встретился с ним на обеде у директора Гойе сразу после своего примирения с Жозефиной, был изысканно (как он умел, к удивлению многих) любезен и сразу расположил Моро к себе. «Он очень ловко, — читаем об этом у А. Вандаля, — преподнёс косвенный комплимент Моро, похвалив его офицеров: «Генерал, несколько ваших лейтенантов были со мною в Египте, — прекрасные офицеры!»»[1091]. На следующий день, по воспоминаниям герцогини Л. д Абрантес (возможно, со слов её мужа, адъютанта Наполеона Андоша Жюно), Наполеон «поехал к Моро и подарил ему превосходную саблю из дамасской стали, украшенную бриллиантами и принадлежавшую некогда Мурад-бею»[1092]. После этого Моро заявил, что явится по первому сигналу на переворот, как на службу. А. Вандаль так прокомментировал это заявление: «Это не значит, что он не завидовал Бонапарту, но завидовал ему по-своему, не посягая на его гражданское первенство. Втайне он надеялся, что Бонапарт, бросившись в политику, где он легко мог, как столько других, запутаться и погибнуть, избавит его от опасного соперника в командовании армиями»[1093].

В отличие от Моро, другой авторитетный генерал — Жан Батист Жюль Бернадот — был менее прославлен на войне, но более заметен в политике (с июля по сентябрь 1799 г. он занимал даже пост военного министра Республики). Бывший солдат революции, ярый республиканец и якобинец (в юности сделал себе татуировку на груди «Смерть королям!», не зная, что со временем станет… королём Швеции), он, казалось, должен был бы поддержать Наполеона как своего родственника: вспомним, что Бернадот и Жозеф Бонапарт были женаты на родных сёстрах. Но, как справедливо подметил А. Вандаль, «в сущности, на этого quasi-родственника можно было положиться меньше, чем на кого бы то ни было. Он не мог простить себе, что, имея возможность захватить в свои руки власть в бытность свою министром, по недостатку характера пропустил случай; согласится ли он облегчить другому такой захват?»[1094]