2 июля, еще до рассвета, Наполеон первым ступил на древнюю землю Египта. За ним последовали генералы и отборные части войск из дивизий Ж. Б. Клебера и Л. Ш. А. Дезе. Головной французский патруль был атакован воинами племени хенади - наиболее свирепыми из местных арабов. Они убили патрульного офицера, отсекли ему голову и с торжеством стали возить ее, насаженную на копье, по улицам Александрии, вызывая восторг у одних и ужас у других горожан. Наполеон, поднявшийся на «колонну Помпея»[794], увидел оттуда, что творится в городе, который основал Александр Македонский и где уже две тысячи лет сохранялась гробница с его прахом (правда, ее
Наполеон въехал в город уже в сопровождении шейхов и быстро успокоил впавших было в панику горожан. По всей Александрии были расклеены и розданы жителям прокламации от его имени на французском, арабском и турецком языках, в которых объявлялось самое главное: «Народ Египта! Бог, от которого зависит все, сказал: “Царству мамлюков пришел конец”. Вам скажут, что я пришел погубить религию ислама. Не верьте этому! Я люблю Пророка и Коран и пришел восстановить ваши права <...>. Трижды счастливы будут те, кто останутся нейтральными, у них будет время узнать нас. Горе безумцам, которые поднимут на нас оружие, ― они погибнут!»[795]
Штурм Александрии стоил французам людских потерь: 300 солдат, убитыми и ранеными. Наполеон по праву завоевателя взыскал с местных шейхов тягловой силой: шейхи предоставили ему лошадей, вьючных ослов и верблюдов с погонщиками. Отдохнув два дня, пять из шести дивизий Восточной армии 4 июля пошли на Каир. В Александрии остался гарнизон численностью до 9 тыс. человек под командованием Клебера. Он еще не оправился от ранения и остался там в качестве коменданта.
Шестидневный переход войск Наполеона по пути от Александрии в Каир до берегов Нила через Ливийскую пустыню поверг в ужас всех участников перехода - от рядовых солдат до генералов. Никто их них ранее не мог и вообразить себе ничего подобного. Люди, одетые по-европейски, обремененные походным снаряжением, шли по раскаленной, выжженной солнцем пустыне, - как им казалось, «в адовом пекле», - почти все время без глотка воды (весь ее запас, взятый в Александрии, выпили в первый же день). Поскольку лошади и верблюды были задействованы под орудия и обозы с боевым и научным оборудованием, все - от солдат до главнокомандующего - шли пешком. Их мучили зной и жажда, водяные миражи, офтальмия (т. е. временная слепота), приступы помешательства. Иные из них сошли с ума, несколько человек (в том числе генерал Ф. Мирер) покончили с собой. Были даже случаи дезертирства, в войсках начался ропот, грозивший перейти в бунт[796].
В довершение всех бед французам не давали ни минуты отдыха конные бедуины (кочевники), то и дело наскакивавшие на экспедицию в любое время суток и так же неуловимо исчезавшие в песках. «Французские колонны, окруженные бедуинами, напоминали эскадры, за которыми следуют акулы», - вспоминал об этом переходе Наполеон[797]. Если бедуинам удавалось захватить кого-то из французов (отставших или дезертиров) в плен, они варварски их истязали: отрезали носы, уши, рубили головы и т. п.
Ропот недовольства в войсках был тем сильнее, что солдаты, побывавшие с Бонапартом в Италии, были настроены на славные победы, богатую добычу, лицезрение красот Востока, о которых они так много знали понаслышке. Теперь только железная воля и непререкаемый авторитет Наполеона удерживали их от бунта. Стоило ему появиться среди недовольных и ропщущих, «чтобы все затихло, и люди снова шли за ним покорно, как тени за душеводителем Гермесом, в пылающий ад»[798].
Наконец утром 10 июля французы увидели перед собой долгожданные воды Нила, что вызвало у них буквально пароксизм ликования. Солдаты и генералы, профессора и академики, не раздеваясь, бросались в реку, чтобы освежиться, и благодарили всех богов Запада и Востока, а главное, своего «чудо-генерала» за то, что пришел конец их мучениям.
