Вскоре после 18 брюмера Наполеон собрал у себя самых крупных банкиров и коммерсантов Франции на совещание, где заявил: «Я обращаюсь к тем людям, которые благодаря своему состоянию и кредиту, плодам промышленной деятельности, соединенной с добропорядочностью, могут способствовать торжеству революции, что наконец даст французам правительство, пользующееся уважением как со стороны друзей, так и со стороны врагов Республики. Все должно воодушевлять вас к тому, чтобы предпринять самые благородные усилия <...>. Объединимся же и сплотимся!»[1252] Толстосумы откликнулись на этот призыв и единодушно решили предоставить новому правительству кредит на 12 млн франков золотом[1253].
Однако сознавая, сколь важна поддержка со стороны толстосумов, Наполеон всегда относился к ним с недоверием, ценил их, но не уважал. Вот что говорил он о них П. Л. Редереру: «Нельзя, чтобы знатность происходила из богатства. Кто такой богач? Скупщик национальных имуществ, поставщик, спекулянт - короче, вор. Как же основывать на богатстве знатность?»[1254] Подозревая в любом из них вора, казнокрада, спекулянта, Наполеон, еще будучи первым консулом, а в особенности став императором, старался держать их всех, что называется, в ежовых рукавицах. «Тяжелую руку нового властителя некоторые спекулянты и казнокрады почувствовали очень скоро, - писал об этом, пожалуй, наиболее выдающийся знаток экономической политики Наполеона Е. В. Тарле. - Он подержал в тюрьме знаменитого в те времена поставщика и хищника Уврара, возбудил преследование против ряда других, приказал строжайше проверять счета, задержал выплаты, показавшиеся ему малообоснованными. Он несколько раз прибегал к такому приему: сажал финансиста в тюрьму, когда была уверенность в совершенном им мошенничестве, независимо от того, успел или не успел тот ловко замести следы, и держал его там, пока тот не соглашался выпустить свою добычу»[1255].
Воровство, казнокрадство Наполеон не прощал даже близким людям. Так, после 18 брюмера начал воровать его школьный приятель и (с 1797 г.) личный секретарь Луи Антуан Бурьенн, вообще отличавшийся, по словам Наполеона, «сорочьими повадками». В январе 1802 г. Наполеон поручил ему купить для Гортензии Богарне в качестве подарка к ее свадьбе с Луи Бонапартом дом в Париже. Бурьенн купил его за 500 тыс. франков, а счет Наполеону выставил на миллион. Мало того, Бурьенн докладывал каким-то «заинтересованным сторонам» конфиденциальные подробности из жизни Наполеона за 25 тыс. франков в месяц[1256]. Наполеон уволил его с должности секретаря канцелярии первого консула (сказав при этом: «Чтоб я вас больше здесь не видел!») и отправил рядовым чиновником в Гамбург, где тот был уличен в хищениях на сумму в 2 млн франков. Наполеон вновь уволил Бурьенна и приказал ему вернуть в государственную казну хотя бы половину ворованных денег[1257]. Бурьенн попал в опалу, а после падения империи стал мстить Наполеону в своих 10-томных мемуарах, написанных с помощью литератора-авантюриста Ш. М. де Вильмаре. Умер Бурьенн 7 февраля 1834 г. в доме для умалишенных, но еще при его жизни, в 1830 г., граф Буле де ля Мерт с группой соавторов издал в Брюсселе разоблачительную книгу из 720 страниц под названием «Бурьенн и его ошибки»[1258].
Возрождая и укрепляя бюджет страны, Наполеон с первых же шагов в качестве первого консула стремился максимально субсидировать важнейшие отрасли экономики. Е. В. Тарле, приступая к разбору документов, легших в основу его капитального труда «Континентальная блокада», по его собственному признанию, «предполагал а priori, что и в делах, касающихся промышленности, Наполеон проявлял ту же огромную работоспособность, быстроту и силу соображения, умение извлечь существенное из массы мелочей, ту же непреклонную волю, которую <...> он проявлял и в других делах <...>. Но действительность все же на этот раз превзошла ожидания. Трудно себе представить, до какой степени обширно, непрестанно, беспокойно было его вмешательство во все, касавшееся интересов промышленности. Ничто не могло отвлечь его надолго от этих вопросов. Готовится новая отчаянная борьба с Австрией, но Наполеон среди приготовлений к ней находит время гневливо указать министру внутренних дел, что нужно выписывать баранов-мериносов, а не овец, ибо этого требуют нужды шерстяной промышленности <...>. Он не довольствуется постоянными вопросами и резолюциями по поводу уже представленных ему докладов. Очень часто он лично возбуждает дела и требует докладов. Не нужно ли запретить вывоз шелка-сырца из Италии в Германию, чтобы лионские мануфактуры не нуждались в сырье? Хватит ли сырья для сахарных заводов? Чем именно пернамбукский хлопок выше того, что приходит из Георгии?»[1259]
