Вот почему задолго до Наполеона, по мере того как обострялась борьба великих держав за европейскую гегемонию, приведшая к Семилетней войне, французские политики потянулись на восток Европы, к России за дружбой и поддержкой. Еще в 1739-1744 гг. посол Людовика XV в Петербурге маркиз Жак Иоахим Шетарди, способствовавший, кстати сказать, воцарению Елизаветы Петровны, добивался желанного для Франции договора о союзе с Россией, но переусердствовал в интригах против вице-канцлера А. П. Бестужева- Рюмина и был выслан на родину ни с чем[1469]. Что касается участия Франции в т. н. Версальском союзе с Россией и Австрией 1757 — 1761 гг. (во время Семилетней войны), то этот союз «не имел ни устойчивости, ни выгодности», поскольку Франция и Россия использовали его для разных целей - Франция против Англии, а Россия против Пруссии[1470].
Лишь после долгого перерыва молодой, но, как вскоре выяснилось, первоклассный французский дипломат, с 1784 г. посол при дворе Екатерины II граф Луи Филипп де Сегюр (сын военного министра Людовика XVI, маркиза Ф. А. де Сегюра) вошел в доверие к Екатерине и добился заключения 11 января 1787 г. договора между Францией и Россией о дружбе, торговле и навигации. Этот договор стал «высшей точкой в русско-французских отношениях в XVIII в.»[1471], и только революция 1789 г. во Франции надолго прервала столь удачно, казалось бы, начатый диалог двух великих держав.
Наполеону в его стремлении к союзу с Россией пришлось начинать с нуля. К тому времени, когда он возглавил Французскую республику, в Российской империи три года правил император Павел I, сын Екатерины II и Петра III. Личность его характеризуется в источниках и литературе, как правило, критически, либо даже саркастически. В представлении авторитетных историков (и отечественных, и зарубежных) он был самодур и чуть ли не сумасброд.
«Полусумасшедший Павел», ― так охарактеризовал его Е. В. Тарле, а Казимир Валишевский в своем суждении о Павле пошел еще дальше: «...в том, что он говорил или делал, все было одним сплошным безумием», причем, как полагал Валишевский, это
Менее негативно и, думается, более достоверно характеризовали личность Павла С. Ф. Платонов, Н. Я. Эйдельман и английская исследовательница Джанет Хартли, по мнению которых Павел отличался «эмоциональной неуравновешенностью, а не действительным помешательством», ему были свойственны «горячность и впечатлительность» в сочетании с «колоритом чего-то случайного, болезненного и капризного»[1474]. Н. К. Шильдер имел основания заключить, что характеристика английского короля Карла I, которую Павел выписал для себя из «Истории Англии» Д. Юма, «вполне применима» к самому Павлу: «В речах и образе мыслей встречаешь ум и рассудительность, а на деле видишь часто безрассудство и неблагоразумие»[1475].
Во всяком случае легенду о сумасшествии Павла I давно уже следовало отбросить - раз и навсегда. Пожалуй, главный аргумент против этой легенды - многочисленное (4 сына и 6 дочерей) и
Вместе с тем есть доля истины и в парадоксальном, на первый взгляд, наблюдении К. Ф. Валишевского: в Павле I «сидел тот же беспокойный дух, что и в Робеспьере, Дантоне и Бонапарте»[1476]. Не зря авторитетнейшие политики и публицисты отмечали в характере российского самодержца черты донкихотства, т. е. рыцарски благородного и бескорыстного, но до комизма наивного стремления к неосуществимым идеалам. Наполеон прямо говорил о нем: «Русский Дон-Кихот!»[1477], причем явно в романтическом смысле, а через полвека А. И. Герцен употребил то же сравнение остро критически: «Павел I явил собой отвратительное и смехотворное зрелище коронованного Дон-Кихота»[1478].
До того как Наполеон возглавил французское правительство, Павел воспринимал Францию как очаг революционной заразы и не только не был отравлен ее «зловонным ядом», а напротив, старался - вместе с другими феодальными монархами - эту заразу искоренить. Ради такой цели он проявил гораздо большую активность, чем Екатерина II, хотя и не сразу.
