На него уставились молча, неодобрительно. Здесь не принято было приветствовать, восклицать, вот так круто входить в разговор. Пафнутьев знал об этом, но на нарушение обычая пошел сознательно.
– Водка есть?
И опять никто не ответил, но на него посмотрели уже с интересом, как на человека в чем-то забавного. Гость явно пренебрегал принятыми нормами общения, не те слова говорил, да и в тоне звучала снисходительность. А должен был проявить зависимость, готовность все стерпеть, чтобы получить в конце концов бутылку. И само слово «водка» вслух не произносится, да еще с такой легкостью. О ней спрашивают как о заветном, о чем и сказать грешно. Сначала одними бровями ты должен вскинуть: «Есть?» Или же произнести нечто незначащее, вроде ни о чем, например: «Ну как?» Да и вопрос задается опять же со смущением и беспомощностью, готовой тут же превратиться в безутешность. А вот так сразу, со ступеньки требовать: «Водка есть?»... Грубо это, безнравственно. Оскорбительно. Мужики от этого вопроса поежились, переглянулись, потупились.
Сознавая все сделанные им оплошности, Пафнутьев вошел в беседку, сел на узкую скамейку, весело глянул на обитателей.
– Ладно, – сказал он, – не будем темнить... Соседа вашего сегодня хлопнули, а мне вроде того, что поручили этим заняться... Тыкаюсь-мыкаюсь, а узнать нигде ничего не могу... Вроде водителем работал, вроде в этом доме жил, вроде жена у него... Дочка где-то... Может, вы чего скажете?
– А чего услышать хочешь? – с какой-то испитой нервностью спросил небритый тощий парень.
– И сам не знаю, – вел свою дурацкую линию Пафнутьев. – К чему подступиться, с какого конца – понятия не имею. Вот и подумал – может, вы чего знаете про этого самого Пахомова? Вы же в этом дворе все знаете... А убили мужика так, что в нашей конторе за головы схватились. Не было такого никогда! Средь бела дня, из двух стволов, на виду всего города... Ошалеть можно.
– Да, гробанули Кольку – будь здоров! – согласился пожилой степенный мужик в спецовочно-синем халате – не то грузчик из соседнего магазина, не то слесарь из ближайшего подвала.
– Главное – узнать, за что! – подхватил Пафнутьев.
– А! – спецовочный махнул рукой. – Какая тайна, никакой тайны тут нет... Вон подойди к подъезду – любая бабка все секреты откроет.
– Ну, бабки – ладно, скажи сначала ты, уж коли давно все известно, – в голосе Пафнутьева прозвучало и почтение к знаниям мужика, и пренебрежение к бабкам, и собственная благодарная заинтересованность.
– Персональным был Колька. Большого начальника возил. Тут надо копать. Говорили ему – брось это дело, запутаешься... Не послушал. И вот, нате вам!
– А здесь, во дворе, он ни с кем не ссорился, морду никому не бил, баб чужих не трогал?
– Не то что не бил, знаться не хотел, – выкрикнул нервный парень с какой-то исступленной обидой. – Ты вот сидишь в беседке? Отвечай, сидишь?
– Ну, сижу, – кивнул Пафнутьев. – И что?
– А он ни разу! Чего ему здесь делать? Бутылку всегда на складе возьмет, начальство в багажнике забудет пару поллитровок, баба в сумочке принесет... На кой мы ему? Какая ему от нас корысть?!
– Тут еще, наверно, и в бабе евойной дело, – проговорил спецовочный. – В Лариске.
– А что баба? – живо повернулся к нему Пафнутьев.
– Та еще баба! – Нервный сплюнул сквозь провал в зубах и отвернулся, словно бы не в силах больше продолжать этот разговор.
– Не понял! – требовательно произнес Пафнутьев. – Что она у него – дура?
– Игривая больно, – негромко пояснил мужик в синем халате. – Понял? Играться, значит, любит. Дошло?
– С детишками, что ли, обожает возиться?
– Ха, с детишками! – воскликнул нервный. – Это уж точно! Только тем детишкам уж паспорта давно повыдавали. А некоторым и о пенсии пора подумать, о заслуженном отдыхе... Такие у нее детишки.
– Круто, – покачал головой Пафнутьев. – Это что же, она с соседями такие кренделя выделывает? Оно вроде бы и ни к чему при таком надзоре, – он кивнул в сторону плотных рядов старушек.
– Какие соседи! – возбуждаясь, закричал парень. – Какие, к чертовой матери, соседи! – Он махнул ладошкой, из которой выпирали тонкие, почти куриные косточки. – Иногда такая машина подкатит к подъезду... Закачаешься! Понял?! Закачаешься.
– «Мерседес», – негромко сказал в наступившей тишине третий мужичок, до того молча сидевший в дальнем углу беседки и вроде не проявлявший интереса к разговору. Был он плотный, со здоровым цветом лица, в клетчатой рубашке с подкатанными рукавами. На следователя взглядывал изредка, но остро, как бы не во всем доверяя ему. «Похоже, механик», – для себя определил Пафнутьев.
– Ты Михалыча слушай! – опять взвился небритый парень. – Он в машинах... Бог, царь и герой. Не нам с тобой чета. Верно, Михалыч?
– Что-то я не видел в городе «Мерседеса», – растерянно тянул свое Пафнутьев. – Надо же, как бывает...
