Мне показалось, что ее взгляд вдвое увеличился в объеме. В зрачках назревала гроза. Я попытался перейти в режим
— Генри, я задала тебе вопрос.
Сказать правду или солгать?
— Я несколько раз слышал, как вы произносите это имя…
Ее глаза обшарили меня с холодным медицинским выражением, будто ловкие пальцы хирурга, делающие операцию на открытом сердце, обнаруживая еще и ложь — наглую, вопиющую.
— Мы никогда не произносим это имя в этом доме, — серьезным тоном произнесла Лив, в ее голосе не было ничего дружественного.
Мои плечи обвисли.
— Я слышал, как ты произнесла это имя во время
Смутившись, я отвел глаза. В зеркале над камином я заметил ее изумленное отражение. Франс держалась позади, но я видел на ее лице растущее беспокойство при свете маленьких лампочек бра, висящих по четырем углам гостиной.
— Ты… что? — Лив недоверчиво потрясла головой. — Ты за мной…
И что на это ответить? Яснее ясного, что я именно это и сделал.
— Ты случайно услышал мой телефонный разговор, так?
На этот раз я согласился.
Я увидел, как ее лицо превращается в маску твердости и неумолимости, а глаза чернеют.
—
Лив не верила своим ушам, я некоторым образом — тоже: и представить себе не мог, что смерть Наоми за несколько дней приведет меня к такому. Я прекрасно понимал, что если б раньше и задал вопрос о своем происхождении, то почти со стопроцентной вероятностью Лив оборвала бы меня. А она была человеком, который действовал на меня сильнее всего на свете, буквально обездвиживая. Моя приемная мать — полновластный владыка…
А затем со мной произошло кое-что еще — прилив гордости, уверенность, что теперь или никогда, что я в своем праве. Я поднял голову.
— В чем дело? — спросил я. — По телефону ты сказала, что считаешь, что нас нашли. О ком ты говорила? Поэтому у меня нет права выкладывать свои фотографии на «Фейсбуке»? И вообще в Интернете? Чтобы нас не нашли? Отвечай!
Лив собралась поступить как обычно — словами отправить меня за пределы ринга, — когда рука Франс легла на ее руку, легкая, как перышко. Мама Лив обернулась к ней; Франс же вмешалась на языке жестов, торопливо, будто слова теснились у нее на губах.
Лив повернулась ко мне с непреклонным выражением в глазах. За много лет я научился разбираться в ее настроениях, понимать, какие процессы ею управляют. Лив не любит полутонов: у нее все либо белое, либо черное. Понять, смягчить, простить — это не в ее характере, ее натура несгибаема.
В каждой семье есть свои неписаные правила. Каждая семья — это государство со своим собственным правительством, где царствуют законы, не действующие в соседнем доме, десятки мелких привычек и соглашений, которые, скрытно от чужих взглядов, укрепляют единство. Вне всяких сомнений, наша семья не была демократией. Внезапно во мне, к моему собственному удивлению, вспыхнула мысль — ясная, прозрачная.
От этой очевидности у меня пресеклось дыхание; в течение нескольких секунд я в упор смотрел на Лив и осознавал, что больше ее не боюсь. Мама Франс улыбнулась мне. В ней было много снисходительности, полностью отсутствующей у Лив, — настоящий океан, как тот, что за окнами. Уверен, она могла бы простить мне почти все — даже убийство Наоми, если б я оказался виновным. Франс скрестила руки на сердце и подбородком указала на Лив и себя.
Затем она поднесла правую руку, сложенную лодочкой, к голове за правым ухом.
— Сядь, Генри, — приказала Лив, указывая на диван.
Я уселся.
— Я категорически не одобряю то, что ты сделал, — сказала она суровым и резким голосом, и мне снова захотелось провалиться сквозь землю. — Ты меня разочаровал,
— Я расту, — попытался я парировать голосом, в котором на самом деле не было уверенности.
