– Ну да… а что такого? Тогда здесь еще Финляндия была. Он рядом жил, в Куоккала… теперь тот поселок так и называется – Репино. А он, Илья Ефимыч, с Мариной-то, хозяйкой покойной, что до Александры Львовны, дружил, захаживал по-соседски. Очень ему пирожки с морошкой нравились, которые мама моя пекла. А мама моя Марине прислуживала, и я при ней. Ему, Илье Ефимычу, лет-то много было, но бодрый, веселый. Нравилось ему у нас, и пирожки мамины, а особенно на скамейке он любил посидеть. Так эту скамейку все и называли – скамья Репина. И бюст этот он сам Марине подарил. Сам слепил и сам подарил… но только этот бюст никогда на этом месте не стоял, а всегда на тумбе, что перед лестницей. Я уж говорила…
– Может, не случайно этот бюст переставили! – вклинилась я в рассказ Матвеевны, переглянувшись с Алексеем.
– А где же эта скамья была? – спросил он старуху.
– Почему была? Она и сейчас там, на прежнем месте. Правда, никто уж, кроме меня, не помнит, что на ней Илья Ефимыч сиживал.
В это время в дверь избушки постучали, раздался голос хозяйки, громкий и преувеличенно бодрый. Таким тоном разговаривают обычно с больными и глухими.
– Анна Матвеевна!
– Аюшки?! – отозвалась старуха и глазами показала нам на портьеру, отделявшую горницу от спальни.
Мы спрятались за этой портьерой.
Дверь избушки приоткрылась, хозяйка заглянула в нее и произнесла:
– Анна Матвеевна, мы с Николаем в город поедем, дела у нас кое-какие. Вам ничего привезти не надо?
– Что?! – переспросила старуха, усиленно изображая глухоту. – В огороде мне ничего не надо!
– Не в огороде, а в городе! – с трудом скрывая раздражение, повторила хозяйка. – Мы с Николаем в город поедем, так вы никого постороннего не пускайте…
– Посторонних я не пущу, зачем мне пускать посторонних?
Дверь закрылась, мы вернулись в горницу.
Через минуту с улицы донесся звук отъезжающей машины.
– Уехали! – проговорила Матвеевна с заметным облегчением. – Так хотите, я вам ту скамью покажу, на которой Илья Ефимыч сиживал?
– А что – покажите!
Старуха вышла из избушки, обошла дом справа по узкой тропинке, протоптанной среди сорняков.
– Ох, не хозяева эти, нынешние! – вздохнула Матвеевна, оглядев эти заросли. – Хоть бы покосили тут, я уж не говорю, чтобы цветники разбить! Ничего им не надо, только и думают, как бы продать эту дачу подороже да в город переехать!
Участок был очень большой, но действительно запущенный – везде только сорняки и бурьян. За домом, на небольшом пригорке, стояла массивная чугунная скамья на основании из квадратных гранитных плит, между которыми пробивалась вездесущая трава.
– Здесь, между прочим, тайник есть, – неожиданно сообщила Матвеевна.
– Тайник? – удивленно переспросил Алексей.
– Ну да, мы, когда детьми были, прятали там всякое. Бумажки золотые от конфет, стеклышки цветные, потом записочки…
– И где же этот тайник?
– Да вот, если под эту плитку руку запустить… – Старуха показала одну из гранитных плиток. Просвет между ней и соседними плитками был чуть шире остальных, но он густо зарос травой. Алексей запустил руку в промежуток между плитками, пошарил там, нажал… и вдруг плитка приподнялась с одной стороны, под ней обнаружился узкий лаз наподобие норки. Рука Алексея не проходила в этот лаз.
– Давай я попробую! – предложила я. – У меня рука тоньше.
Он посторонился, я наклонилась и запустила руку в темную нору.
– Ты осторожно, девонька! – запоздало забеспокоилась Матвеевна. – В такой норе может змея прятаться…
Я вздрогнула и хотела вытащить руку, но как раз в это время нащупала какую-то веревку. Потащила за нее и вытащила – сначала длинную тесемку из грубой ткани, а потом прикрепленный к ней небольшой брезентовый мешок.
– Это что же такое? – оживилась Матвеевна. – Брезент… чтобы в земле не отсырело…
Я передала мешок Алексею – у него гораздо больше прав, пусть разбирается!
Отдавая ему мешок, я заметила, что руки у него дрожат.
Надо же – волнуется! А с виду такой непробиваемый, привык приказы раздавать. Наверно, потому, что никого из подчиненных рядом нет, водителя и то отпустил.
Он развязал тесемки и вытряхнул из брезентового мешка еще один мешок – из черной замши. Развязал и этот…
В это самое время тучи над нами разошлись, и в прореху пробилось бледное осеннее солнце.
И под неяркими лучами этого солнца в руках Алексея вспыхнула груда бледно-золотистого света.
Я ахнула, пригляделась и поняла, что это ожерелье из чередующихся прозрачных, как талая вода, и золотистых камней.
– Какая красота! – выдохнула я.
– Красота! – повторил за мной Алексей. – Действительно, красота… а это что? – Он смотрел на золотой замочек, скреплявший ожерелье сзади. Приглядевшись, я увидела на нем вензель – две переплетающиеся латинские буквы –
– Мои инициалы, между прочим! – усмехнулась я. – Мария Хорькова.
Но тут же вспомнила, что такие же буквы выгравированы на моем гребне. Только там они означают Мата Хари.
– Вот ведь в чем дело-то! – подала вдруг голос Матвеевна. – Вот зачем он приезжал!
– Кто приезжал? О чем вы? – повернулся к ней Алексей.
– Да отец твой…
– Отец приезжал сюда? Когда?
