Евгений Санин
ГРЕЧЕСКИЕ КАЛЕНДЫ (АВГУСТ)
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ СЕРИИ «Императоры Древнего Рима»
КНИГА II
ГРЕЧЕСКИЕ КАЛЕНДЫ*
— Ио**, триумф! Ио, триумф! — третий день гремело на улицах Рима от храма богини войны Беллоны до самого Капитолия.
Разодетые в лучшие одежды патриции и плебеи обнимали друг друга, смеялись и плакали от счастья. В этот прекрасный летний день им было объявлено об окончании гражданских войн, сотрясавших республику вот уже почти сто лет. А это означало только одно: конец вечному страху, прочно поселившемуся в сердцах, разлуке, голоду! Конец кровавой вражде отцов с сыновьями и бессмысленному братоубийству!
Третий день праздновал свой тройной триумф приемный сын Юлия Цезаря - Октавиан.
Целых пятнадцать лет спасал он, по его клятвенным заверениям, отечество от убийц своего отца. И вот, наконец, одолел всех, а вместе с ними - и народы, поддержавшие его врагов.
Поэтому-то и вышагивали третий день с раннего утра до самого вечера по улицам Рима колонны войск, одержавшие победы в далматской и александрийской войнах, в битве при Акции, где был повержен последний противник Октавиана - Марк Антоний. Выступавшие впереди трубачи, раздувая щеки, играли воинственный марш, под грозные звуки которого еще недавно шли в бой легионы.
За последней когортой, встреченной восторженными восклицаниями, появилось множество повозок, доверху груженных бесценными статуями и картинами, вывезенными из далекой Далмации и Египта.
Затем перед притихшими римлянами пронесли оружие, отнятое у врага. Не из одной груди вырвался в это время горестный вздох: как знать, не этим ли египетским копьем, не той ли варварской булавой или махайрой был пронзен, разрублен, добит брат, отец, сын?..
Но вот появилось несколько тысяч человек, несших попарно, по четверо тяжелые корзины с серебряными монетами и вновь ожила толпа:
— Ио, триумф! Ио, триумф!
* У древних римлян календами называлось первое число каждого месяца, которое было днем расплаты по денежным обязательствам. У греков календ не было, поэтому поговорка: "до греческих календ", одно из любимых изречений Августа, означала: "До времен, которые никогда не наступят".
** Ио — ура.
Нетерпение римлян достигло предела. Ждали самого главного, волнующего момента, который можно увидеть только в последний день триумфа. Наконец, когда юноши из лучших семей города провели к храмам несколько десятков белых быков, предназначенных для жертвоприношения богам, показались пленные.
Бряцая цепями, они брели, низко опустив головы, — старики и дети, женщины и молодые, крепкие мужчины, многие из которых были со следами недавних ран. Брели бесконечным потоком вчера еще свободные крестьяне и кузнецы, поэты и ученые, чтобы назавтра стать рабами жадно подавшихся вперед сенаторов и всадников, ремесленников и простолюдинов.
—Царь! Царь! — неожиданно закричал кто-то, показывая на невозмутимо идущего старца с позолоченными цепями на руках и ногах, и восторженный рев поднялся над Марсовым полем, волнами покатившись к Капитолийскому холму.
На вождя далматов это буйное ликование, казалось, не произвело никакого впечатления.
Явно подражая ему, следом за ним вышагивал с гордо вздернутым подбородком мальчик лет десяти, очевидно, его сын. Зато девочки плакали, и царица, как могла, утешала их.
Не успели правители далматских народов скрыться из глаз, как из-за поворота показались ликторы. Фасции каждого были обвиты лавровыми венками. За ними, запряженная четверкой белоснежных коней, величественно двигалась золотая колесница триумфатора.
Сам Октавиан стоял в ней в пурпурном плаще. Держа в одной руке жезл из слоновой кости, увенчанный орлом, а в другой — лавровую ветвь, он казался прекрасно выполненной эллинским скульптором статуей.
— Защитник! Спаситель римского народа! — тут же послышались восторженные крики, но их стали заглушать негодующие возгласы:
- Убийца!
— Кровожадный тиран!
— Это из-за тебя республика еще не восстановлена!
Глядя свысока на волнующиеся толпы людей, Октавиан запоминал все, что говорилось и делалось вокруг. Время от времени он невольно скашивал глаза на привязанные к колеснице звонок и бич, которые, по древнему обычаю, должны были напоминать ему о переменчивом нраве богини судьбы. Казалось, он даже слышал в эти мгновения насмешливый голос Фортуны: "Помни, Октавиан, что завтра эти почести могут смениться бедами даже для триумфатора и поэтому сегодня не забывай о моем звонке!"*.
Крики со всех сторон обрушивались на него. Они смешивались друг с другом, как смешивается в кратере вода и вино, и, в конце концов, сливались за его спиной в единое и мощное:
—Ио, триумф! Ио, триумф!..
Проехав по улицам, колесница скрылась за триумфальной аркой, и толпы ликующих римлян в предвкушении всенародных угощений и гладиаторских боев медленно двинулись за ней следом.
II Ничто так не быстротечно в мире, как минуты долгожданного счастья. Октавиан и глазом не успел моргнуть, как триумфальное шествие окончилось, и колесница остановилась на Капитолийском холме.
