Сегодняшнее утро было таким же теплым и радостным, хотя на дворе и стояла уходящая зима. Но от яркого солнца, блестевшего на снегу, зима ему казалась золотой. Такой же золотой, как и золото волос Алены. В груди защемило и вдруг все вспомнилось так больно и откровенно… И ее волосы, и голубые озера глаз, и милое личико… Вспомнилась их первая ночь любви, которая так поразила его красотой своей необычности, своей свежестью, наивностью и чистотой. В груди заныло еще сильнее… Захотелось бросить все это к чертовой матери, бросить Аллу с ее тараканами, бросить студию, даже музыку и уехать за тридевять земель, в какое-нибудь тридевятое царство, прихватив с собой только свою любимую девочку. Он отчетливо понял вдруг, что очень сильно любит, сильно и по-настоящему, сильно до спазмов в горле эту необыкновенную красоту, которую послал ему Господь. Он понял, что должен бороться и за себя, и за нее и, как это ни странно звучало внутри него, – за Аллу. Если он разберется во всей этой чехарде вокруг себя, он поможет им всем выпутаться из паутины, в которую, как в кокон они упаковали сами себя. Он и Алла, а заодно и подарок небес Алена, которая сама того не зная, оказалась вся перемазанная этой липкой паутиной.
Ужас!
До чего может довести сам себя человек своей расхоложенностью и ленью к своей собственной судьбе, к своей собственной жизни! Надо было срочно ставить всему этому жирную точку.
У калитки на ящиках сидело несколько подмерзших бабушек. Они заученно-жалостливыми глазами смотрели на посетителей и заунывно бубнили сами себе под нос, наверное, молитву. Саша остановился около них и спросил:
– Не подскажите, как называется эта церковь?
Одна из бабушек тут же участливо протянула ладошку и ответила:
– Церковь Всех Святых, милок.
Около нее толкался паренек лет семнадцати. Он дергал бабушку за рукав и что-то канючил. Бабка не выдержала и, повернувшись всем корпусом, громко сказала пареньку:
– Бабок не дам! Пошел нахуй!
Саша опешил. Он бережно нес в Храм Господень свои мысли и старался их не растерять и не опошлить по дороге чьим-либо разговором, а тут, у калитки в Храм, стоят какие-то непонятные люди и ругаются натуральным русским матом!
– Люди! Как же вам не стыдно ругаться! – возмутился Саша достаточно громко.
– Ой! Да не обращайте внимания! Это внучек мой! – сказала бабки и сделала горестное выражение глаз.
– А что делает ваш внучек на паперти? Ему учиться надо! – возмутился Саша.
– Так он же у меня дефективный! – Так вот просто и откровенно выдала бабушка прямо при внуке, а тот, широко улыбнувшись очень красноречиво, подтвердил бабкины слова мимикой лица.
Сашу передернуло еще раз.
Да-а-а-а! На паперти испокон веку стояли нищие и убогие. Но как же буднично это все выглядело именно у ворот Храма. Саша так долго собирался сюда, так настраивался, так переживал внутренне от своей неготовности и слабоволия, а для людей это было, как самая обыкновенная работа. Как раз плюнуть или как на отгрузке товара, с матерком и семейными разборками.
Ужас!
Церковь действительно была красивой. Она желтела на фоне голубого неба, и это опять навело его на мысли об Алене. Эта церковь тоже была золотая. Она была не только золотая, но и какая-то воздушная и радостная. Он обошел ее вокруг справа по выметенному от снега тротуару. Между церковью и небольшим садиком было достаточно много места для прогулки. У нее оказалось почему-то пять входов. Саше подумалось про крестный ход. Наверно так делалось для удобства. Вернувшись к исходной точке своего осмотра, он обнаружил на взгорке справа небольшой пантеон. Это было не кладбище, а именно пантеон. Снег был убран весь и тоже заметен.
Там стояло несколько памятников, посвященных героям всевозможных войн и расстрелов. Он удивился памяти людской. Оказывается, в Москве были места, такие как это, где помнили всех отдавших жизни свои за наше сегодня. Там стояла даже памятная плита всем офицерам и юнкерам, расстрелянным в семнадцатом году!
Повздыхав о судьбах человеческих и горестно подумав о собственной, Саша направился в церковь. Ноги несли плохо. То ли оттого, что он не знал, как себя вести в Храме, то ли от внутреннего состояния, но ему было как-то не по себе… Две женщины впереди него при входе в Храм дружно перекрестились по три раза и поклонились, а потом вошли. Саша сделал то же самое. Рука слушалась плохо, может быть, оттого, что это было первый раз в его жизни. Он никогда не крестился раньше.
Здоров вырос дурачина, а креститься не научился! – сам себе сказал Саша. – Вот учись теперь, учись, атеист хренов. О Боге думать начинаем, когда жареный петух в задницу клюнет?! А до того все по бабам да по бабам, все бы гули да гули… Догулялся…
