— Рюмочку бенедиктина[98], граф… Или, может быть, коньяку?..
— Из таких волшебных ручек всякий напиток — пламя! — по-холостяцки приосанясь, ответил Репенин.
За столом, где шла железка, метал теперь сам хозяин. Играли довольно крупно.
— До чего мне не прёт! — возмутился спортивный полковой адъютант, с досадой щёлкая картой. — Вот уж действительно: кому судьба-индейка… Или как это ты сказал в Роминтене про службу? — обернулся он к ротмистру-финну.
Тот, не играя, сумрачно стоял за его стулом.
— Я сказал: кому служба — мать, а кому — кузькина мать…
— Тысячу двести… — объявил хозяин с безразличной любезностью привычного крупного игрока.
На лицах остальных партнёров отражалось, наоборот, растущее волнение. Дамы и неиграющие мужчины с любопытством обступили банкомёта.
— Отличнейший коньяк, — посоветовал Репенин, подойдя к одиноко стоявшему Адашеву.
Тот насмешливо поморщился:
— Ты помнишь, как старик Драгомиров[99] ответил угощавшему его батарейному командиру: «Ваше шампанское, полковник, овсом пахнет».
Он показал глазами на стол с дорогими винами, зернистой икрой и трюфельной индейкой, на белуджистанские ковры и красавицу в бриллиантах.
— Подумай только, Серёжа: всё это на четыре тысячи в год вместе с квартирными и наградными.
Репенин пожал плечами:
— Все они, брат, таковы…
Он беспечно посасывал толстую сигару и чувствовал себя безгранично благодушным и снисходительным. Не хотелось ни рассуждать, ни спорить.
Жандарм проигрывал как раз большую ставку с неизменно спокойной улыбкой.
— Посмотри, — кивнул на него Репенин. — В своём мышином царстве он прямо — король!
Адашев несколько удивился:
— Ты, Серёжа, такой строгий к самому себе…
— Мы с тобой — особая стать, — с гордой усмешкой перебил Репенин.
Хозяйка игриво поманила его пальчиком.
— Пополам со мной, граф, на счастье!
— Если прикажете.
Репенину она понравилась: всё было в ней так просто и понятно. Он подошёл к карточному столу. Неиграющие гости с интересом окружили их.
Адашев иронически поглядел ему вслед: Серёжа-то, Серёжа… кажется, пристраивается.
Но стало чуть завидно: недалёкий, в сущности, малый, а вот почему-то сразу умеет, везде — как дома!..
Полчаса спустя Репенину доложили, что лошади поданы. Пришлось прервать оживлённый разговор с пожилым польским помещиком. Поляк, крупный местный землевладелец и коннозаводчик, уговаривал его купить годовичков для скаковой конюшни.
Репенин стал прощаться. Все гурьбой высыпали на крыльцо провожать.
— Чуть не забыл! — спохватился он, отрываясь на минуту от зажигательно смеющейся хозяйки. Ему попался на глаза круглый баумкухен с приколотой к нему карточкой.
Он торопливо передал печенье Адашеву.
— Завези это сам тётушке Ольге Дмитриевне и расскажи ей всё подробно. Она так ценит всякий пустяк.
Его перебили опять на полуслове.
— На дорогу… Посошок… — раздались возгласы. Перед Репениным стояла, сверкая зубами, хозяйка со стопочкой шампанского на подносе.
— Сер-гей Андре-ич… — залился высоким баритоном щёголь-инженер, по-цыгански подёргивая струны.
Остальные подхватили шумным, нестройным хором.
— Серёжа, Серёжа… — с застенчивой фамильярностью выводили дамы.
Репенин благодушно выпил и раскланялся.
— Имею слово графа на обед ко мне во вторник, — напомнил поляк-помещик.
Хозяйка, поднимая на прощанье руку к его губам, со взглядом, полным обещания, тихо проговорила:
— До скорого, надеюсь, граф…
Тёплое прикосновение этой гибкой смуглой женской руки царапнуло его по нервам. Безотчётно он пробормотал:
— Весь к вашим услугам.
— Весь?
Она вопросительно потянулась к нему, вызывающе глядя прямо в глаза, и, откинув назад голову, вся заколыхалась от смеха.
У крыльца, побрякивая чеканным набором и бубенцами, стояла щёгольская тройка. Коренник[100] нетерпеливо бил копытом землю. Пристяжные, шеи кольчиком, косились, раздувая ноздри. На козлах, сидя бочком, рябой курносый троешник[101] в бархатной безрукавке перебирал натянутые вожжи. Его поярковый гречишник[102] лихо был заломлен набекрень; кудри сбоку выбивались ухарским зачёсом.
— Панский выезд, як Бога кохам! — польский коннозаводчик невольно залюбовался.
Вдруг его густые брови насупились.
— А вот нам, полякам, ваша русская администрация запрещает национальный выезд цугом.
Он судорожно схватился за седеющий подусник.
— Поверьте, — вырвалось у Репенина, — я сам этим возмущаюсь. Всякие мелочные придирки на окраинах — прямой ущерб нашей великодержавности.
Жандарм счёл долгом осторожно вмешаться:
— В инородческом вопросе приходится руководствоваться сложнейшими, будьте уверены, соображениями.
— По-моему, нисколько! — отрезал Репенин. — Все верноподданные равны перед престолом. Среди моих гусар есть и татары, и молдаване, и евреи. А в бою кровь прольём одинаково: за царя и отечество.
— Э, проше пана, едный есть спосуб сё сгадать, — перешёл от волнения помещик на родной язык и с пламенным подъёмом принялся доказывать необходимость для Польши полной венгерской автономии.[103]
— А в этом мы резко расходимся, — перебил его Репенин. — Я, конечно, за великую и неделимую империю.
