Софи его словно не замечала. После беспрестанной быстрой смены ярких заграничных впечатлений тишина, камин, тёплый мурлыкающий живой комочек на коленях погружали её в приятное полузабытьё. Софи испытывала сейчас то же, что школьник, кончивший экзамены, какую-то непреодолимую, блаженную леность мысли.
Котёнку скоро надоело забавляться пушистыми соболями и звонкими браслетами. Он быстро-быстро засучил лапками, высвободился, спрыгнул на пол и без оглядки, хвост трубой, шмыгнул за дверь.
Софи укоризненно поглядела ему вслед. Эгоизм котёнка ей показался обидным. Она повернулась к флигель-адъютанту.
— Полковник мне сказал, что вы только что расстались с моим мужем. Ну как он?
Софи спросила это голосом без интонаций, словно продолжая думать о другом.
«Только-то?» — мысленно отметил себе Адашев.
— Сто сорок две, графиня. Четырёх не хватает, — объявил Сашок.
Софи подошла к столу и поглядела на свой жемчуг. Это был свадебный подарок мужа. Она молча вздохнула. «Другой бы расстроился…» Но ведь она знает Серёжу. Скажет просто: «Поручи Фаберже[126] подыскать взамен новые».
— Что же это в самом деле, — неодобрительно заметила жандарму княгиня Lison.
Тот смущённо вскочил:
— Я сейчас же побегу туда опять…
Софи повела рукой.
— Не беспокойтесь, дорогой полковник, стоит ли?
На Адашева так и пахнуло от неё хрупкой, беспомощной женственностью.
— Ваше сиятельство, — вбежал выездной Софи, плечистый малый с густыми бакенбардами. — Пожалуйте в вагон; поезд сейчас трогается.
Все поспешили к выходу.
Адашев оказался в одном вагоне с Софи. В её купе захлопотали выездной и горничная. Как всякой холёной женщине, ей понадобилось на ночь сразу множество всевозможных мелочей.
Она осталась в коридоре. Адашев подошёл к ней.
Софи встретила его безразличной улыбкой скучающей путешественницы:
— Посмотрите! Ведь наши вагоны, в сущности, куда просторней и уютней заграничных…
Она оглядывалась с недоверчивым удивлением петербуржца, замечающего вдруг что-то русское как будто лучше иностранного.
Завязался незначащий светский разговор.
— А меня, старуху, молодёжь бросила, — раздался рядом обиженный голос.
Из соседнего купе выглянула княгиня Lison.
— Я думала, вы легли, — сказала Софи.
— Ma duegne est insupportable[127], — пожаловалась княгиня и понизила голос: — Она сослепу всегда часами копошится.
Вздохнув, княгиня показала глазами на невзрачную пожилую женщину, вынимавшую тяжёлое туалетное серебро из громоздкого старомодного несессера.
Затормошённая горничная ворчливо огрызнулась:
— Вы бы хоть на четверть часика куда перешли, ваше сиятельство. А то где же тут разобраться.
— Refugiez-nous chez vous[128], — предложила княгиня Адашеву.
— Mais volontiers[129].
Он открыл дамам своё купе. Княгиня уселась, утомлённо охая, и сразу задремала.
Адашев помог Софи снять соболью шубу. Она была одета с незаметной роскошью и модной новизной. На всех её вещах был явный отпечаток rue de la Paix.
— Нет второго города, как Париж! — невольно вырвалось у флигель-адъютанта.
В глазах Софи заиграли искорки:
— Я, главное, люблю парижскую толпу; все оживлены, торопятся куда-то, смеются… Гуляя по улицам, самой некогда ни задуматься, ни даже опомниться, и как все — наслаждаешься жизнью. Я так понимаю папá: посадил меня вчера в поезд, а сам остался.
Адашев усмехнулся:
— А вы заметили, как самый важный петербургский сановник меняется, попав в Париж? Он и думать начинает проще, и говорит по-человечески.
Софи запнулась на мгновение и неожиданно ответила:
— Мы привыкли, но ведь большинство мужчин у нас не люди, а будто только вешалки для мундиров.
«Серёжа, пожалуй, ей не пара», — промелькнуло в голове Адашева.
Княгиню Lison качнуло, она подняла веки. Её старческую сонливость разом точно рукой сняло.
— Никто на свете не умеет так утончённо ценить женщину, как парижанин, — мечтательно проговорила она. На одутловатом лице заиграла томная улыбка: — Бывало прежде!..
Последовал пространный путаный рассказ.
Как часто свойственно старухам, далёкое прошлое казалось княгине вчерашним днём. Посыпались полузабытые имена: la princesse Mathilde, monsieur de Sagan, le general de Gallifet[130], отзывы и сплетни о давно умерших, точно о живых… Княгиню мало заботило, понимают ли её собеседники и даже слушают ли вообще. Хотелось просто вспомнить вслух счастливую пору своей молодости и успехов.
Софи стало сразу нестерпимо скучно. Она сочувственно взглянула на Адашева, подавляя мучительный зевок. Адашев, наоборот, словно обрадовался. Присутствие любой хорошенькой светской женщины всегда вызывало в нём желание порисоваться, блеснуть, показаться умным и интересным. А среда и люди, о которых говорила княгиня, были хорошо ему знакомы. Париж начала Третьей Республики[131] пестрел для него первыми, неизгладимыми образами детства. Его отец в те годы состоял советником посольства во Франции.
