Давая реплику княгине, он стал умело дополнять её рассказ то характерным штрихом, то интересной подробностью. Разволнованной старухе мерещилось порой, что перед ней сверстник. Они, казалось, некогда бывали вместе на охотах в Шантилье; заезжали к Виардо повидать Тургенева[132]; встречали Жюля Фабра, Ренана[133] и старшего из братьев Гонкуров[134]… Софи тоже стала прислушиваться, и внимание её постепенно возрастало. Адашев раскрывал перед ней целый мир, полный блеска, утончённости и пряной, перенасыщенной культуры.
— Как вы всё знаете! — невольно вырвалось у неё. — Слушая вас, за себя стыдно.
До сих пор Париж был для неё только калейдоскопом магазинов, ресторанов и театров, каким он представлялся большинству тогдашних богатых праздных русских.
В двери показался жирный обер-кондуктор с медалями, в пенсне на цепочке, с портфелем и щипцами для прострижки билетов. Затем постучались горничные и доложили, что всё готово.
Софи нехотя ушла к себе. Было так обидно, что Адашева прервали… Хорошо; что завтра они ещё полдня в дороге!
Почти институтская восторженность в её прощальном взгляде не ускользнула от флигель-адъютанта. Приятно шевельнулось мужское самодовольство.
«Прелестная женщина! — решил он, оставшись один. — И вся в контрастах. Чёрные иконописные брови, а волосы светлые, как у скандинавской русалки; шаловливые жизнерадостные искорки в карих зрачках и точно скрытая грусть в отчётливом разрезе губ… Счастливец!» — позавидовал он Репенину.
«Но разве можно её забрасывать? — Он задумчиво повёл по привычке плечом. — Так Серёжа потеряет её и сам будет виноват!»
Флигель-адъютанту давно хотелось пить. Несмотря на поздний час, он уверенно направился в вагон-ресторан.
С самого отхода поезда между столиками метался потный лакей-татарин и хлопал пробками.
За одним из них прочно уселась компания. Соковников изготовлял для Кислякова и Потроховского сложный крюшон собственного изобретения. Длинной ложкой он солидно разбалтывал смесь ликёров в большом стеклянном жбане.
— Однако!.. — воскликнул, подсаживаясь к ним, Сашок и недоверчиво, сквозь монокль, стал наблюдать, с какой бережностью банкир доливает жбан бутылкой шампанского.
Соковников прищёлкнул языком:
— Вы только попробуйте.
— Он у нас, знаете, мастер, — заверил Потроховский. Банкир налил всем по стопочке.
Сашок глотнул и ужаснулся:
— Динамит!..
— А по-моему, напиток с большим настроением, — одобрил Кисляков.
— С изюминкой!.. — игриво подхватил Сашок. Последовал один из тех сомнительных анекдотов, которыми обычно тешится мужская компания за вином.
Острослов был в ударе. Раздался дружный взрыв смеха. Соковников залился шумным безудержным хохотом.
— А теперь, — сказал Сашок, вставая, — нет, говорят, того приятного общества…
Остальные запротестовали:
— Уже спать?..
Сашок кивнул на заспанного татарина, перебиравшего пустые бутылки в лыковой корзине:
— Да всё равно нас отсюда скоро выставят.
Соковников преградил ему дорогу с бесцеремонной настойчивостью:
— Помилуйте! Мы, слава Богу, теперь в России. Сядем-ка да побеседуем…
— Ну уж если побеседуем, того и гляди: сядем! — с притворной опаской перебил Сашок.
— И вы думаете, нет? — полусерьёзно вмешался Потроховский, выпячивая нижнюю губу; от выпитого крюшона он чувствовал потребность излить душу. — Я, знаете, самый честный еврей. И плачу не пустяки, а первую гильдию[135]. А вот немножко проехали Вержболово, таки я уже боюсь.
«C'est un numero»[136], — отметил себе Сашок, оглядывая биржевика как любопытный бытовой материал.
Ему бросились в глаза его характерные уши. Посаженные наискось, заострённые кверху, они были совершенно таковы, как принято изображать у сатаны и прочей нечисти.
— Вы не думайте: я настоящий патриот. Я, знаете, весь капитал вложил в Россию!.. — наступательно затрещал Потроховский, размахивая руками.
— Разобьёте!..
Сашок подхватил стакан, который биржевик чуть было не смахнул рукавом.
Но тот продолжал надсаживаться:
— И разве хорошо, что режим хочет удавить моё внутреннее я?..
В его голосе слышалась горькая обида.
Соковников с мрачной сосредоточенностью подлил себе крюшону:
— Правительство всех теперь душит.
— Столыпинский галстук[137]! — пожал плечами Кисляков с невинным видом комнатной собачки, разжигающей исподтишка страсти нескольких соперников-барбосов.
— Засилье чиновников добром не кончится, — зарычал Соковников. — России надо: царь и народ. Остальное всё к чёрту. Никаких средостений…
Сашок усмехнулся:
— Charmant, mais le средостение, ma foi, c'est nous[138].
Завязалась оживлённая беседа… Перешли на землю, свободу печати и прочие наболевшие вопросы. Посыпались нападки на министров…
Кисляков ликовал: Столыпина громили с умилительным единодушием.
Но слово за слово, как полагается, повздорили.
Когда входил Адашев, встревоженный Кисляков уже всячески усовещивал рассвирепевшего Соковникова.
— Погоди, жидовская морда!.. — кричал подвыпивший банкир Потроховскому, угрожающе потрясая волосатым кулаком.
Возле стола лакей торопливо обтирал салфеткой облитый густыми ликёрами ковёр.
