С каждым днем Анджела слабела. Когда сир Пандольфо уже не мог найти ни одной вены, чтобы пустить кровь, он начал ставить банки ей на спину. Но следы от банок загноились, и Джулио прогнал лекаря. Анджела то впадала в беспамятство, то приходила в себя, а мы с трудом поспевали за метаморфозами ее воспаленного мозга. Бывало, она попросит воды и тут же начнет обвинять нас, что мы подкармливаем скорпионов, которые кусают ее за губы. В солнечном свете, проникавшем сквозь ставни и ложившемся полосами на ее кровать, она видела тюремные решетки, а когда мы зажигали свечи и на стенах начинали танцевать тени, ей мерещились призраки давно умерших родителей. То вдруг Анджела заявляла, что выпила духи́ своей матери, их запах до сих пор стоит у нее в горле, и теперь мама сердится и протягивает свои костлявые пальцы к животу дочери, чтобы вернуть духи́. А потом ее мама заплакала, когда ребенок в животе Анджелы откусил ей кончик пальца.
– Она умирает, – прошептал Джулио, и слезы покатились по его щекам.
– Нам следует послать за донной Лукрецией, – сказала я.
