Факельщик распахнул дверь и отошел в сторону, отворачиваясь от комнаты и с отвращением морщась. Донна Лукреция прошествовала мимо него, даже не замедлив шага. Вместе с ней в нашу зловонную темноту проникли запахи свежего воздуха, лошадей и теплой пыли. Я с тревогой отметила, что на ней венецианские бриджи, крепкие сапоги со шпорами, а в руке она держит короткий кнут. Она явно сошла с ума, раз приехала верхом, причем так быстро, когда до родов оставалось меньше пяти месяцев. Не прошло и суток с тех пор, как посыльный Джулио выехал в Бельригуардо. По крайней мере, дон Альфонсо все еще находился за границей, и знать ему об этом было необязательно.
– Слава богу, вы приехали быстро. – Джулио вскочил, чтобы поприветствовать мадонну, и протянул к ней руки. Желтоватый луч фонаря на тумбочке Анджелы высветил обгрызенные ногти.
– Как давно она в таком состоянии? – Донна Лукреция сделала храбрую попытку говорить спокойно, но дрожание в голосе выдало, как сильно она потрясена и как сердита, что мы не позвали ее раньше.
– У нее был лучший уход, который мы могли предоставить. Но многие слуги больны, лекари тоже.
– Я не сомневаюсь, что вы проявили чудеса, – кивнула донна Лукреция, словно успокаивала капризного ребенка. Она присела рядом с Джулио на край кровати и убрала со лба кузины тусклую прядь волос. – Но сейчас вам пора отдохнуть, и когда она придет в себя, то увидит ваше улыбающееся лицо. Мы с Виолантой позаботимся о ней вместо вас. – Придворные дамы всего лишь служанки в роскошных платьях, не более того; им отдых не нужен.
Джулио поднялся, однако, похоже, не знал, что ему делать. Направился к двери, но потом остановился.
– Я люблю ее, Лукреция. Если она выкарабкается, я бы очень хотел, с вашего позволения, жениться на ней.
– Даже несмотря на?..
– Она потеряла ребенка.
– Вашего?
Джулио покачал головой.
– Я никогда не хотел видеть ее своей любовницей. Но я все равно заботился бы о ребенке. Все, что связано с Анджелой, для меня бесценно. Все. – Любовь в его взгляде, когда он смотрел на больную, наполнила меня симпатией к нему и в то же время обострила ревность – так уксус подчеркивает сладость клубники.
Стал бы так думать и говорить обо мне мой возлюбленный, когда приедет в Феррару? Он ведь обязательно приедет. На мгновение в тусклом мигающем свете я увидела его черные глаза вместо голубых глаз Джулио, худощавое лицо вытеснило овал херувима, а густые рыжие волосы заменили мягкие светлые локоны. Я заморгала, и предо мной снова предстал Джулио – он стоял, держась за ручку двери, и вызывал к себе факельщика.
Едва мы успели сменить простыни, как в коридоре послышались шаги. Думая, что это вернулся Джулио, я распахнула дверь. В комнату вошел герцог Эрколе и оттолкнул меня с такой силой, что я рухнула на колени. Донна Лукреция успела задуть несколько свечей, так как небо прояснилось, сменив серый цвет на аквамариновый, и запели проснувшиеся птицы. В утренних сумерках лицо герцога выглядело совсем старым, желтые щеки ввалились, черепашья шея над меховым воротником халата была вся в морщинах и складках.
– Когда я проснулся и спросил, что за шум, то не поверил своим ушам. Решил, что слуга ошибся, – сказал он, пригвоздив донну Лукрецию взглядом выцветших глаз, которые сразу все подметили – и ее заляпанную дорожной грязью одежду, и растрепанную прическу, и усталость на лице. Он заговорил тихо, однако с каждым словом его разгневанный голос звучал громче: – Как вы могли поступить так безответственно? Вы же неглупая женщина и должны понимать, что в этом доме вас терпят по одной-единственной причине – вы доказали свою способность вынашивать здоровых сыновей.
Я увидела, как мадонна вздрогнула, словно получила удар в самое сердце. Несомненно, она вспомнила своего любимца Родриго, находившегося в сотнях миль отсюда, в Неаполе, в доме его тетки, принцессы Санчи.
– Мне казалось, есть и иная причина, – тихо произнесла мадонна.
– Что? – переспросил герцог, прикладывая ладонь к уху.
– Мне казалось, в этом браке не меньшее значение, чем мои собственные будущие сыновья, имел сын моего отца.
Сердце в груди так и подпрыгнуло, я отвела взгляд. Меня словно принуждали стать свидетелем какой-то ритуальной пытки, когда жертва и мучитель попеременно менялись местами, исполняя жуткий танец. Случайно на глаза мне попалось серебряное зеркало с неровной поверхностью, висевшее на стене. В нем отражалась не я, а донна Лукреция, однако из-за игры света и тени ее лицо казалось скорее эскизом рисунка, выполненного серебряным карандашом. Глубоко впавшие глаза и выставленный с вызовом подбородок. Но чье это было лицо? Ее или Чезаре? Сквозь зловоние болезни пробился слабый аромат жасмина, вернув меня в дворцовый сад в Урбино.
– Вы думаете, мадам, нам нужна защита от какого-то игрушечного генерала, вроде вашего братца? Нам, представителям рода Эсте, воинам на протяжении двух сотен лет?
Донна Лукреция пожала плечами:
– Женщины и более благородного происхождения, чем я, могли бы подарить дону Альфонсо сыновей, хотя не многие из них столь же богаты. Тем не менее вы сочли возможным согласиться на предложение моего отца. Я изо всех сил старалась быть хорошей женой своему мужу и хорошей дочерью вам, но вы дали мне очень ясно понять, что вами двигала отнюдь не симпатия к моей персоне.
Женщина попроще могла бы прибегнуть к слезам или более определенно пригрозить от имени Чезаре, но донна Лукреция не сделала ни того, ни другого. Она просто сказала, что хотела, предоставив герцогу самому решать, как быть дальше. Освободившись от чар зеркала, я наблюдала, как он дергается и так, и этак, раздираемый алчностью и страхом и невольно восхищаясь невесткой. Потом он вроде бы придумал, как ему высвободиться из ловушки, которую она ему устроила.
– Если бы только вы были чуть более покладисты в определенных вопросах. – Теперь он говорил заискивая, подавив гнев. – Ваши домочадцы, например. Нужно выбирать себе более подходящих компаньонок.
Его взгляд ящерицей скользнул на Анджелу, которая давно начала стучать зубами, несмотря на теплое утро и гору наваленных на нее одеял. Я осторожно поднялась с колен, надеясь, что герцог не обратит на меня внимания. Нужно было принести грелки и еще несколько одеял, чтобы она пропотела. Но резким жестом ладони он велел мне оставаться на месте.
Донна Лукреция вздернула подбородок и откинула волосы со лба.
– Она тоже вынашивала вам внука, ваша милость.
Я закрыла глаза. Наверное, если не смотреть, то ничего и не произойдет. Голос мадонны, звенящий, как полозья по льду, прорывался сквозь стоны Анджелы и воркование голубей в саду.
– В своем желании помочь моей дорогой кузине я думала не только о ней, но и в равной степени о роде Эсте.
Открыв глаза, я увидела, что герцог Эрколе сжимает и разжимает кулак, словно пытается задушить змею.
– Помните, как впервые здесь оказались?
– Это было не так давно, ваша милость.
– Я показывал вам место, где казнили герцогиню Паризину, изменившую мужу с собственным пасынком. Я сделал это не для вашего развлечения, мадам, а в назидание вам и вашим… дамам. – Последнее слово он буквально выплюнул с сарказмом, глядя на Анджелу. Та лежала с полуоткрытыми закатившимися глазами, но я не уверена, что она ничего не слышала из сказанного.
– Кому именно моя кузина якобы была неверна? Ни дон Джулио, ни его преподобие кардинал не женаты, хотя кардиналу, уверяю вас, следовало бы поостеречься.
Герцог усмехнулся:
– Кто бы говорил! Дочь понтифика, просто смешно.
Я надеялась, она умолчит о благородных намерениях Джулио, а также истинных чувствах к нему Анджелы. Интуиция мне подсказывала, что настроение герцога не улучшится от перспективы получить вторую невестку из рода Борджа. Впрочем, я зря беспокоилась.
– Однако вы сочли ее подходящей партией для вашего сына и наследника, ваша милость. Вероятно, к нему вы предъявляете меньше требований, чем к кардиналу, заботясь о моральном облике сыновей. С помощью одного вы обеспечите себе положение на земле, а другой поможет купить вам место среди святых. – Она посмотрела на свой живот со сдержанной улыбкой и заговорила, словно обращалась к ребенку внутри себя: – Что ж, нас всех используют наши отцы. Так уж заведено. Но иногда мне кажется, что мы карты, а не деньги, на которые они играют. У нас собственная судьба, независимая от игроков. У тебя, маленький, своя собственная судьба, отдельная от моей, хотя пуповина еще не перерезана. Что скажете, ваша милость?
Герцог прокашлялся и опустил голову. Возможно, он даже покраснел, хотя скорее всего на его серые щеки вернулась природная окраска, и произошло это по причине взошедшего солнца, а не из-за замешательства с его стороны. Но донна Лукреция пошла с козыря, по-прежнему сохраняя туза в своей утробе. Кто еще, если на то пошло, мог подарить герцогу наследника, кроме дона Альфонсо? Ипполито, повенчанный с церковью? Слабоумный Сигизмондо или Ферранте с его гаремом мальчиков? Только Джулио, но он был незаконнорожденный.
– Что вам необходимо? – прорычал герцог, поворачивая голову, чтобы вопрос относился и ко мне. – Я пришлю помощь. Пусть посидят с донной Анджелой, пока вы отдохнете. Вам нужен отдых, – настаивал он, злобно поглядывая на донну Лукрецию.
– Вы правы, отец, но, может, позже вы согласитесь сопроводить меня к сестре Осанне. Астролог уверяет, что родится мальчик, но я хотела бы услышать мнение сестры. – Ее улыбка была сама сладость.
Герцог Эрколе улыбнулся в ответ, но, когда он закрыл за собой дверь, я заметила, как поникли плечи донны Лукреции.
– Идите к себе. Я посижу с Анджелой, – произнесла я.
Она с зевком кивнула, как ребенок, утихомиренный усталостью. Остановилась у дверей и ткнула в шнуровку лифа на спине.
– Не могу…
– Позвольте, я ослаблю сверху, мадонна, тогда вы расшнуруете до конца.
– Виоланта, – обратилась она ко мне через плечо, пока я занималась шнуровкой.
– Да, мадонна?
– На каком языке ты мечтаешь?
– Не знаю, мадонна. Наверное, ни на каком.
– Я мечтаю на каталанском. Странно, не правда ли, учитывая, что я родилась в Италии? Анджела единственная из тех, кто остался рядом, поступает так же. – Так она дала мне понять, что были и другие.
Когда она ушла, я закрыла ставни, чтобы не пустить прогнивший воздух с болот, поднимавшийся с восходом солнца. Подоткнув плотнее одеяла вокруг дрожащей Анджелы, я отправилась на поиски слуги, чтобы тот принес все необходимое. Под лестницей башни нашла дрыхнущего мальчишку, разбудила его пинками и сказала, что мне нужен ладан и металлические грелки для постели, наполненные оливковыми косточками из той кучи, которую дон Альфонсо использует в печи для обжига. Оливковые косточки дольше держат тепло, чем древесные угли. Его пустой сонный взгляд не внушил мне уверенности, что приказание будет выполнено. Тогда я вспомнила, что Мариам, когда я покидала родной дом, перебираясь в Санта-Мария-ин-Портико, уложила на дно моего сундука то, что она назвала «необходимыми мелочами». Кремы и суспензии в маленьких синих флакончиках, сушеные травы в холщовых мешочках так и остались нетронутыми, поскольку я, хоть с виду и хрупкая, на здоровье не жаловалась, и эти средства мне ни разу не понадобились. Наверняка среди них найдется что-то против лихорадки.
Но от усталости голова отказывалась соображать, и я не могла припомнить, для чего они нужны. Мне удалось лишь узнать лаванду, и я рассыпала несколько раскрошенных лепестков по подушке Анджелы для спокойного сна. Затем я в нетерпении принялась убирать снадобья Мариам с глаз долой, чтобы не думать о своей беспомощности. Один флакончик перевернулся, пробка вывалилась, и содержимое пролилось на дно сундука. Я выхватила письмо Чезаре, хотя во флакончике оказалась какая-то вязкая жидкость, которая очень медленно растекалась по красной шелковой обивке. Гвоздичное масло, решила я, вдыхая древесные пряные пары, помогает при зубной боли. Я поставила флакончик на место и, сжимая в другой руке письмо, подумала: вот было бы здорово, если бы Мариам положила сюда бальзам от страдающего сердца.
Уже наступил день, жизнь в замке кипела ключом за пределами этой спальни, тело говорило мне, что сейчас ночь, и мой ум отзывался на это теми мыслями, что не дают нам заснуть в ночные часы. Полгода я не видела Чезаре, да и в последний раз он проехал мимо, даже не кинув взгляда в мою сторону, когда наша свита ожидала у порта Пинчиана. Следовало признаться себе, что я ничего для него не значу, не больше, чем любая другая смазливая девчонка, потерявшая голову от его внешности и высокого положения. Я представляла девиц в виде высокой травы, через которую неторопливо идет Чезаре, срезая кого-то серпом, а других сминая подошвами высоких черных сапог.
Правда, у меня осталось его письмо, в котором он ясно дал понять, что если бы мог кого-то полюбить, то это была бы я. Я не задавалась вопросом, почему он не свободен, мне хватало и того, что он женат и к тому же воин, а значит, в любой момент его могли ждать смерть или увечье. Истинная возлюбленная должна понимать это, обладать терпением и снисходительностью, а еще не докучать своему возлюбленному требованиями и не пытаться привязать его к себе. И если он не свободен любить меня, то и другую не станет любить. Ни Фьямметту, ни Доротею Караччоло. Подвинув табуретку к кровати Анджелы, я сжала письмо в руке и, поглаживая большим пальцем смятый пергамент, ощущая углубления, оставленные его летящим пером, приготовилась ждать, когда переменится моя судьба.
Видимо, я заснула, а разбудил меня тихий и хриплый голос, неприятно резавший слух, как напильник:
– Виоланта! Виоланта!
Я очнулась и уставилась на Анджелу. Неужели мою усталую дремоту прервала смерть? За ставнями спустилась тьма, и я с трудом различала подругу.
– Почему ты не в Бельригуардо? – слабеньким голосом, но членораздельно поинтересовалась она. – Или ты тоже теперь в немилости, заодно со мной? – Она попыталась улыбнуться, но сухие губы от усилия треснули.
Я не могла вымолвить ни слова, просто сидела и лила слезы облегчения и жалости к самой себе, сжимая в руке письмо Чезаре.
– В чем дело? – не унималась Анджела, глядя то на письмо, то на мои мокрые щеки. – Он снова прислал тебе весточку? Что-то неприятное?
– Ты болела. Вот почему я здесь. Джулио послал гонца сообщить, что ты умираешь. Донна Лукреция вернулась… вчера, кажется. Я должна о тебе заботиться, а сама расклеилась… – Нужно было зажечь свечи, дать больной воды, чтобы смочить растрескавшееся горло, проверить грелки, простыни, прокладки… С чего же начать?
– Нет ли воды? – спросила она, словно подсказывая мне. – А то во рту как в свинарнике.
Я налила воды и поднесла к губам Анджелы.
– Значит, близость смерти никак не повлияла на твою манеру выражаться.
Она сделала несколько глотков из чашки и снова упала в подушки.
– Ты говоришь, тут был Джулио? – поинтересовалась она с улыбкой, осветившей каждую черточку худого, бледного лица. – А знаешь, я почти ничего не помню, кроме его лица. Казалось, оно было передо мной постоянно. Мне снились сны цвета его глаз и днем и ночью, а еще от него пахло медом.
Я слышала рассказы тех, кто находился от смерти на волосок, как они видели небесный свет в конце длинного туннеля и вдыхали ароматы молока и меда.
– Он не отходил от тебя ни на шаг до приезда мадонны. Это она отослала его отсыпаться. Он окончательно выбился из сил. Послать к нему кого-нибудь с известием, что кризис миновал?
– Пока не надо. Я, должно быть, выгляжу ужасно.
– Для Джулио это не имеет значения.
– Я не могу принять его, – решительно сказала она, а потом добавила: – Но я по нему скучаю.
– Думаешь, он не видел тебя в худшем состоянии, пока ты бредила? Он нежно выхаживал тебя, как мать. – Глупая, бессмысленная фраза. Матери сердятся и расстраиваются, что не могут прожить за своих детей их жизни и совершить их ошибки. Матери умирают. – Он обидится, если ты откажешься с ним видеться. Решит, что ты его отвергла.
– Почему ты такая мудрая и прозорливая во всем, что касается моего сердца, хотя в своих сердечных делах разобраться не можешь и мечешься, как мотылек, угодивший в горящий фонарь?
Я не знала. Да и откуда мне было знать?
