Почтальон, насвистывая, прошел по улице, не остановившись у их дома. Зато через несколько минут к дому подъехал красный почтовый фургончик. В окнах соседних домов зашевелились занавески. Через час вся улица будет знать, что Уинтерам пришла телеграмма.
Телеграмма всегда означает плохие вести.
Катастрофа… Отец, наверное, охрипнет от крика.
Арран спряталась в свою комнату и не показывалась до самого вечера.
Вечером мать заставила его принять таблетки, поэтому ночь прошла спокойно, но на следующий день с самого раннего утра дом опять ходил ходуном. Отец метался по комнатам, топал ногами и орал на мать, которая собиралась в Лондон, чтобы встретить Кристиан в аэропорту.
— Я этого не потерплю! Ты слышишь, Элизабет? Не потерплю!
Подъехало такси. Отец вышел на крыльцо небритый, растрепанный, босиком, в распахнутом халате. Орал на всю улицу:
— Пусть едет домой! Я приказываю ей ехать домой!
Я ее отец!
В соседних домах захлопнулись окна, в других, наоборот, распахнулись.
— Заткнись, ты! — проорал чей-то голос.
Арран тихо лежала в постели, глядя в потолок. Только бы дождаться вечера, когда Кристиан наконец сможет рассказать ей, что же произошло.
Позже отец, замкнувшись в мрачном молчании, сидел у себя в кабинете. Арран, чтобы убить время до приезда Кристиан, села за рассказ, который начала незадолго до этого. Как всегда во время работы, она забыла обо всем. Поглощенная своими мыслями, не замечала ничего вокруг, пока внезапно не осознала, что в комнате кто-то есть, кроме нее.
В дверях стоял отец. Молча наблюдал за ней. Высокого роста, с растрепанными черными волосами, в которых уже появилась седина… когда-то красивое лицо обрюзгло, в глазах какое-то потерянное выражение. От долгой жизни почти без движения он быстро полнел. Скоро станет совсем толстый, безучастно подумала Арран.
— Опять пишешь, Арран? — сказал он своим красивым, очень интеллигентным голосом.
— Да, папа.
— Можно что-нибудь почитать?
— Тебе это наверняка не понравится.
— И все-таки, можно почитать?
Арран пожала плечами.
— Да, конечно.
— А ты можешь почитать то, что написал я. Ты ведь знаешь, я писал стихи. Просто для того, чтобы отвлечься.
Прекрасное противоядие от войны. Если бы не это… — Отец рассеянно почесал в затылке. — Я ведь посещал колледж Магдалины. Я читал английский в Оксфорде.
— Да, папа, с удовольствием, спасибо.
Отец часто говорил с ней об этом и давал читать свои стихи, написанные аккуратным каллиграфическим почерком. С тех давних пор бумага истерлась и стала хрупкой, чернила выгорели. Сами же стихи были явным подражанием Руперту Бруку и Зигфриду Сэссуну.
Отец вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Осторожно коснулся ее волос.
— Арран, ты ведь не ненавидишь меня за то; что я не пустил тебя в Америку?
— Ну конечно, нет.
Теперь, когда она знала, что Кристиан возвращается, это было почти правдой.
— Ты любишь меня?
— Да, конечно.
— Скажи это. Скажи это вслух. Я хочу это слышать.
— Я люблю тебя, папа.
— И ты никогда меня не покинешь? Не то что они…
Не дождавшись ответа, он упал перед ней на колени, зарылся лицом в ее ладони. Обхватил за талию.
— Да нет, ты не такая, как они. Изабель и Кристиан совсем не любят меня. Они думают только о том, как бы уехать из дома.
В пять часов к дому подъехало такси. Мать вышла из машины, взволнованно оглядываясь по сторонам и кусая губы. Кристиан следовала за ней, землисто-серая под ярким калифорнийским загаром, вероятно, от страха и усталости. В холле Кристиан дрожащей рукой протянула отцу письмо от Изабель.