Что может быть банальнее истории о грешнице, сожжённой на костре? Разве что история о грешнице, сожжённой за чужие – не свои – грехи. И сколько раз ей нужно сгореть? Чтобы понять, что с этими людьми не так?.. Это короткая история о том, что бывает, когда с детства привыкаешь винить себя в том, за что не в ответе. К чему приводит безразличие и жестокость. И неясно, есть ли надежда на лучик света в этой кромешной тьме людской глупости?
Сначала всегда становилось тепло. Пригревало, даже уютно. Но потом воздух становился всё суше и жарче. В носу дёргало пересохшую слизистую и начинало печь где-то там, ближе к зубам. Щёки стягивало, волосы начинали закручиваться от нестерпимого жара. И запах. Появлялся этот мерзкий запах палёной шерсти. В такие моменты она уже знала, что сейчас будет больно. Эта тонкая грань, когда ты ещё можешь ждать, держаться, и через мгновение уже разрываешься криком из пересушенной глотки, вопя от боли, которую просто невозможно выдержать.
«
Детская песенка слетала с потрескавшихся губ, слёзы причиняли страшную боль, закипая прямо в железах. Кожу стягивало, высушивало, лишая возможности двигаться, но всё ещё не давая умереть.
Она не умирала ни разу. Раз за разом переживая искупляющее пламя, она так и не дошла до конца.
Так случилось и в этот раз. Как бы она не молила бога пощадить её и, наконец, забрать, хоть в ад, хоть в рай – куда угодно прочь от этого пламени – но вместо смерти она вдруг умудрялась сделать глубокий свежий, полный душистого прохладного воздуха, вдох и просыпалась.
В этот раз, ещё тлеющий на кончиках нервных окончаний жар, смыл поток ледяной воды с лёгким запахом болота.
– Сколько можно орать! – раздался надтреснутый голос матушки. – И орёт, и орёт! Да когда это кончится?! Вот получишь ты за это, помяни моё слово! Нормальные люди спят, как спят, а ты, выродок, ни себе ни людям! Грехи спать не дают, вот уж я тебе толкую! Как есть – грешница, вот и маешься! И других маешь!
– Рая, – раздался недовольный мужской голос из другого угла комнаты, где стояла широкая родительская кровать, – ну чего ты разоралась сама? Уймись! И спать иди. А ты, Маришка, ступай-ка в сени – там поспишь.
Девочка, дрожа, встала. Потупившись, прошлёпала босыми ножками мимо молчащей, но сурово глядящей на неё матушки, отвернулась от ехидно-поблёскивающих глаз братьев, что спали в другом углу, и тихо притворила за собой дверку.
В сенях было холодно. Мариша зябко поёжилась, кутаясь в длинную промокшую рубашку, и огляделась. Где-то тут она припрятала себе старую курточку, что ещё от дедушки осталась. Та была сплошь рваная и грязная. Матушка к ней не прикасалась, а отец приказал её выкинуть. Мол, порченная она, нехорошая. Да потом как-то раз глянул на дочку, которая в неё куталась, да махнул рукой. Порченная куртка – порченная девка. Да и леший с ней!
Мариша больше переживала, чтобы куртку не нашли братья. Уж они не побрезгуют. Изорвут и сожгут – лишь бы поглумиться. Это всё, что у неё было, поэтому девочка очень дорожила ею.
Курточка нашлась наверху, за старыми горшками на самой верхней полке. Уже месяц, как Мариша не ночевала в сенях. Уже начала радоваться, что исправилась и стала нормальной, но нет. Опять, опять бог наказывает её за грехи! И нет ей прощения!
Маришка вытерла влажным кулачком нос, закуталась как можно плотнее в дедушкино наследство и прижала ладошки ко рту. Ноябрь в этом году был морозный, пол, даже деревянный, холодил бока. Зато можно было наблюдать, как пар изо рта складывается в призрачные фигуры. Похоже на дым в темноте, но зато совсем не пахнет. Как хорошо…
Тяжёлый глиняный горшок разлетелся на мелкие осколки, забрызгав подол, лапти, ножки стола и пса с левого боку. Мариша инстинктивно сжалась за секунду до того, как матушка со всей силы залепила ей оплеуху. Влажные пальцы зацепились и выдрали клок русых волос, заставив девочку всхлипнуть от боли.
– Вот отродье! Как тебя земля-то носит! И пошто мы тебя приютили, выродка такого! Что мать твоя грешницей была, что ты! Сколько сметаны псу под хвост!
Пёс вопросительно приподнял ухо, но тут же продолжил вылизывать измызганный пол, чавкая и хлябая жадными челюстями.
«Как бы не порезался» – подумала про себя Мариша, но тут же забыла об этом, потому что матушка вцепилась ей в ухо и принялась таскать. Девочка не сопротивлялась. Понимала, что за дело.
– Ну, что опять? – недовольно рыкнул отец, ввалившийся в дом.
– Полюбуйся, что твоя кровинушка сделала! – злобно бросила Рая. – Уж скоро пятнадцатый год пойдёт, а она всё гадит и гадит!
– Маришка! – строгий взгляд отца заставил девочку сжаться ещё сильнее. – Значит, и есть не будешь! Отправляйся к себе в курятник, и чтобы я тебя два дня не видел!
