— Но ведь войско падишаха пришло за тобой. А брахман совсем недавно отправился в Удайпур. Пока он доберется туда, пройдет немало времени. Тебя увезут раньше, чем мы получим ответ Радж Сингха. Что с нами будет?
— Делать нечего, у меня остается мое последнее средство. Я твердо решила принять яд по пути в Дели. Поэтому я больше не волнуюсь. Я попрошу отца только об одном — может быть, могольский военачальник отсрочит отъезд на неделю.
Когда настало время, Чанчал-кумари припала к отцовским стопам и сказала:
— Я навсегда покидаю Рупнагар. Я уже никогда не увижусь с вами, никогда не смогу повеселиться со своими подружками. Молю об одном, пусть могольское войско семь дней побудет в крепости. За эту неделю я насмотрюсь на вас всех, прежде чем мы расстанемся навсегда.
Раджа прослезился.
— Я попрошу могольского военачальника, — ответил он, — но не могу ручаться, что он согласится подождать.
Раджа, как обещал, обратился с просьбой к начальнику могольских всадников. Тот задумался — падишах не назначил определенного дня возвращения. Однако военачальник побоялся задержаться на неделю. С другой стороны, он не мог отклонить просьбу будущей жены падишаха и согласился остаться на пять дней. Но и эта отсрочка не вселила надежды в душу Чанчал-кумари.
А из Удайпура по-прежнему не было никаких вестей. Ананта Мисра не возвращался. Чанчал-кумари подняла взор к небесам, воздела руки и взмолилась:
— О, покровитель беззащитных, повелитель богов, не губи слабую женщину.
Ночью к ней в спальню пришла Нирмал. Всю ночь подруги проплакали тесно прижавшись друг к другу.
— Я поеду с тобой, — снова заявила Нирмал. Она уже несколько дней твердила об этом.
— Куда же ты поедешь со мной? — возразила Чанчал-кумари. — Я иду на смерть.
— Тогда я тоже умру, — сказала Нирмал. — Неужели я останусь жить, если ты покинешь меня?
— Как тебе не стыдно! — воскликнула Чанчал-кумари. — Не говори мне больше подобных слов. Зачем ты растравляешь мое горе?
— Возьмешь ты меня с собой или нет, — не отступала Нирмал, — я все равно поеду, никто меня не удержит.
Так в слезах прошла вся ночь.
Могольские всадники стали лагерем в Рупнагаре. Воины провели несколько дней в развлечениях. Моголы даже в походах не расставались с танцовщицами, и в промежутках между сражениями в их лагерях не прекращались песни и танцы. Поход в Рупнагар был для них развлечением, по вечерам в их палатках не смолкал веселый шум.
Среди танцовщиц неожиданно прославилась Мехерджан. В Дели никто о ней не слышал. Но даже прославленные танцовщицы, приехавшие с войском в Рупнагар, не смогли с ней сравниться. Кроме того, Мехерджан завоевала доброе имя целомудренным поведением.
Могольский военачальник Саед Хасан Али изъявил желание послушать ее пение. Но Мехерджан согласилась не сразу.
— Я не могу выступать в присутствии многих людей, — заявила она.
Саед Хасан Али пообещал, что будет слушать ее один. Танцовщица пришла к нему, пела и танцевала. Он остался очень доволен и предложил ей денег.
Но танцовщица сказала:
— Денег мне не нужно. Если вы довольны мной, дайте ту награду, о которой я вас попрошу, а другой мне не надо.
— Чего ж ты хочешь в награду? — спросил Саед Хасан Али.
— Я хочу стать могольским всадником!
Ошеломленный Хасан Али в недоумении смотрел на прекрасное улыбающееся лицо Мехерджан.
— Я сама заплачу за коня, оружие и одежду, — сказала Мехерджан, видя, что он продолжает молчать.
— Разве женщина может быть воином-всадником? — возразил Хасан Али.
— Что в этом плохого? — сказала Мехерджан. — Ведь войны не будет, а если и будет, я не покажу спину.
— А что скажут люди?
— Об этом никто не узнает, кроме вас и меня.
— А зачем тебе это нужно?
— Не все ли равно, зачем? Во всяком случае, падишаху от этого вреда не будет.
Хасан Али долго не соглашался, но в конце концов ему пришлось уступить перед настойчивостью Мехерджан. Просьба танцовщицы была удовлетворена.
А Мехерджан была не кто иная, как Дария-биби.
Теперь вернемся к Маниклалу. Расставшись с Радж Сингхом, он прежде всего возвратился в горную пещеру, но не для того, чтобы опять заняться разбоем, а чтобы узнать, что стало с его бывшими товарищами. Если кто-нибудь из них жив, его нельзя оставлять на произвол судьбы.
