– Я, знаешь, люблю петь только по вечерам. Что-то особенное меня охватывает в это время суток, а песня это что-то очень хорошо поддерживает.
– Понимаю, – искренне сказал я. – С кем имею честь?
– Гумбольт, – протянул руку журналист.
– Хороший ты человек, Гумбольт, – и пожал ее в ответ.
Когда вернулась Анжелика, Гумбольт стал задавать ей вопросы, а я покрутил баранку в другом направлении. И что-то во мне переменилось. Мой едкий скепсис уступил место уверенности и приятному спокойствию. Я слушал интервью проститутки в прямом эфире и порой удивлялся насколько сильны ее слова.
– Секс, на самом деле, повсюду. А меня так достало нытье ровесниц по поводу того, что у них ничего нет и нигде ничего нет. Я сначала просто решила попробовать новое, до этого были только одни настоящие отношения и… вот и всё, они закончились. Мы были верны друг другу, примерно знакомились с родителями, он мне дарил подарочки, но это всё закончилось. Сейчас ясно, что всё с начала не заладилось, но разве тогда мы это могли понять? Так всегда, нужно идти дальше. Я сначала просто часто ходила на свидания, а потом втянулась. Тем более этот кризис… И я живу, живу по-настоящему, кажется, что, возможно, даже знаю себя, по крайней мере, я намного лучше стала понимать свои желания и язык своего тела. И я доставляю людям радость, хоть некоторые из них, как кажется, вовсе ее не заслуживают. Да и не надо им это, они себя не понимают. Это как с телефонами. Кто бы мог подумать на стыке веков, смотря на телефон с кнопками и двухцветным экраном, что мы будем смотреть на нем как трахаются другие люди. Бред, зачем? Но мы смотрим. Также и с нашими жизнями. Думали про одно, настоящее, человеческое, «высокое», как вот мой друг постоянно говорит, а получаем порно – имитацию того, что нелепо. Да, секс крайне нелепая вещь, – я до сих пор так считаю.
Машина мягко подъехала к подъезду и остановилась. Она ушла на новый час.
– Слушай, Гумбольт, пойдем до фастфуда прогуляемся, есть охота.
– Я в них уже сто лет не был.
– Да я подскажу.
Искусство, настоящее искусство, всегда шло рука об руку с проституцией. Вернее, шло рука об руку с любовью, а она может принимать множеством форм и оттенков, потому что напрямую связано с нами, людьми, простыми обывателями. Именно мы шорохом своих крохотных ножек по ковру истории прокладываем его, протаптываем узоры, рвем его, пытаясь прыгнуть куда-то вдаль, но неизменно оказываемся на том же самом пыльном куске грубой ткани, которую необходимо вести вперед. А зачем? Останови локомотив, что несется сейчас по насыпи в нескольких километрах от тебя и узнаешь, устало ложась после этого и растягиваясь на колкой щебенке у самых путей, пытаясь успокоить своё лихорадочное дыхание. Ковер один и выйти за его пределы не дано никому, мы вольны только мечтать об этом, прикрывая глаза и чувствуя легкие порывы сладкого ветерка, порывы наслаждения, чувствуя в сердцах наших любовь. Никто не любит путы, рождаясь в них, и не полюбит никогда, когда в уме его есть мечта о полёте. А от любви до полета – один шаг. А летать можно с кем угодно, в этом уже заключается трагедия нашего безграничного выбора. Как же она недолговечна эта безграничность, если подумать, аж дух захватывает.
На самом деле, вопрос выбора в фастфуде необычайно серьезен. Если вы пришли за бургером, то будьте добры, взять в том числе и бургер. Лично я никогда не делал ставки на массивные, громадные котлеты-с-булками-а-посередине-куча-начинки, хоть их и выставляют часто как флагманы данной кухни. Но чаще всего это напрасная трата денег. Если хочешь понять насколько вкусна душа отдельно взятого фастфуда, то надо брать что-то простое, не сложнее чизбургера. И картошку для начала маленькую. И вообще давайте два сырных соуса, я их люблю.
– Не, в Доме Книги всё дорого, но атмосфера там ничего, -говорил я, открывая соус в машине. – Я, знаешь, очень люблю, там на втором этаже есть большое окно, такое, в виде арки, и мне оно нравится. Оттуда открывается вид на правое крыло Казанского, Невский, простор… И люди внизу ходят, бродят, разговаривают, одним словом – живут.
– Я в том месте обычно сворачиваю направо в литературное кафе, – улыбнулся Гумбольт. – Там, конечно, мало что хорошего осталось, но всё же как ритуал навещаю.
– И давно ритуалишь?
Гумбольт откусил треть чизбургера и с минуту прожевывал. Я попивал прозрачный лимонад и хрустел картошкой. Здесь она жёсткая, с корочкой. На бардачке ждал бумажный пакет с основным блюдом.
– Да. Я вообще, как вернулся сюда, – отвечал бородач, – лет десять назад или поменьше, то как-то раз ходил в Дом Книги на верхние этажи. Я был студентом-журналистом, доучивался, и, представляешь, меня отправили на практику в Зарёвское издательство. Зарёв тоже должен был у нас несколько занятий проводить, о поэзии и ее месте в современном газетном деле и еще что-то там. Но не сложилось.
Я молча кивнул головой. Для разнообразия включил дворники.
– А откуда вернулся-то?
В этот момент зазвонил мой телефон, и я не услышал ответа.
– Алло, это… У Анжелики там клиент не доволен, разберись.
– Что?
