– Ох, блин… Это Микки, я её сутенер, давай-ка дуй к А в дом и разберись, мне некогда.
– Как ты вообще узнал мой телефон?
– Анжелика дала, она звонила, давай, шуруй.
Он бросил трубку.
– Чёрт.
Искусство всегда шло рука об руку с проституцией, каждый министр культуры должен знать это. А если не знает, то гоните его, люди добрые, в шею в ближайшую библиотеку за мировыми шедеврами человеческого гения. Кто мы, если не отверженные сыны и дочери под цветастыми вымпелами Победы? Что есть эта Победа, о которой все твердят? Память о прошлом смывается новым веком, теряется под пустой бравадой и мАркетингом. Да, есть трибуны, полные людьми, есть залы, полные людьми, есть жизни, полные людьми. Но чем мы вообще занимаемся? В космос не летаем, разве что до смотровой площадки и обратно… Куда, куда мы? Куда? Мы есть, а что дальше? У нас как будто бы был шанс всё изменить, но…
Гумбольт изъявил желание подняться со мной. Мы оставили еду, позвонили в домофон, поднялись. Анжелика и клиент стояли в дверях. Она прислонилась спиной к косяку, а он… мне не хочется ставить
его в одну строчку с ней.
Он почти весь разговор старался не открывать рот, пряча свои зубы, испорченные наркотиками. Одинокий воротничок с плешью и возрастом под пятьдесят стоял в халате и требовал возвращения денег, потому что не кончил. Я не помню из-за чего он стал кричать, я слушал его отстранённо, не в силах воспринимать этого человека серьезно. Мне это надоело, я отчеканил:
– Полагаю, это ваша проблема и в следующий раз, надеюсь, вы учтете этот опыт. Я уверен, что Анжелика всё сделала в лучшем виде, так как знаю ее в этом плане с лучшей стороны. Всего хорошего.
Взял ее за руку и пошел. Он покричал стоя в дверях, а потом нагнал нас на лестнице с сырыми стенами, вопя о деньгах и сжимая в руках столовый нож. Я, подобно, Мышкину, видел в нем человека несчастного.
– Не пущу! – завопил он и стал размахивать ножом.
– Тихо, тихо, – начал я. – Мы уважаем друг друга и…
Внезапно здоровенная туша Гумбольта рванулась вперед и смела незадачливого клиента. Нож упал на ступеньки, отскочил и улетел между лестничными пролётами, звеня, задевая перила. Журналист, потирая руки, спокойно отвернулся от павшего и пошел вниз. Воротничок испуганно дышал и по-рыбьи смотрел на нас. Мы покинули его.
Анжелика молчала и смотрела из окна машины на серый подъезд. День клонился к закату.
– Ты как? – спросил я Гумбольта.
– Нормально, – он всё еще маниакально потирал руки. – Я ж говорю, с войны вернулся, с войны.
– Угу… – нервно сжал я зубы. – Анжелик?
– Едь уже, – с надрывом сказала она.
Я повернул ключ. Потом снова. И ещё раз.
– О, машина не заводится, – весело сказал я, сам не ожидая такой радости от себя.
Гумбольт опустил руки и посмотрел на меня:
– Это плохо?
– На самом деле, нет. Анжелик, ты…
– Да, сама, – молниеносно ответила она и выскочила из машины, цокая каблуками.
Она как будто только ждала команды. Гумбольта отпустило, он чуть ссутулился от усталости и смотрел вслед Анжелике. Я в задумчивости стучал по рулю пальцами. Я за нее не беспокоился, ей как раз хорошо было бы прогуляться. Да и воротник наверняка сейчас сидит в квартире и заливает своё унижение. Мир должен дать нам передышку.
– Женщины умирают, в этом что ли главная проблема… – протянул Гумбольт. – Или уходят.
Я с удивлением посмотрел на него, остановив свои пальцы:
– Ты это тоже знаешь?
Он кивнул головой. Женщины… Как же с вами хорошо, что просто ужасно. Эти роли вроде «я твой защитник, все будет хорошо, я твой защитник, всё будет хорошо, я твой защитник, всё будет хорошо, я твой…». А потом надоедает, меняются, ищут замену, переставляют всё с места на место…
– Как Ёсивара, ее же сейчас нет, – печально продолжал журналист, представляя перед глазами шумную улицу, тонущую в шелках и свете красных бумажных фонариков, древнюю улицу, чей образ до сих пор мелькает в наших сказочных снах.
Я встряхнул головой и несколько раз хлопнул по рулю, активизируясь. Широко улыбнулся Гумбольту, чувствуя, что мы поладим, еще как поладим:
– Слушай, тут бар есть, отличное место, не занят?
– А машина?
– Чёрт с ней.
Я люблю вечер в этом городе. Порой тучи расступаются, и мягкое оранжево-розовое солнце преображает город. В эти часы вечерней свежести мы все выходим на широкие проспекты и гуляем, улыбаемся, хочется даже поздравить друг друга, но вот только с чем? Неудобно. Вот и ходим в лучах заката как застенчивые праздно шатающиеся гуляки, опьяненные великолепием этого вечера. Главное не ходить одному, главное встретить человека.
Проходя мимо очередного избирательного участка, я остановился, чтобы рассмотреть книжку, раскрытую и приклеенную к деревянной двери скотчем.
– Слушай, Гумбольт, так ты будешь завтра голосовать?
Журналист вынул руки из карманов и стал расхаживать туда-обратно, напевая песню:
«Господин президент,
Я пишу вам письмо.
Может, вы его прочтете,
Если найдете время.
Только что я получил
Военную повестку
И должен отбыть на войну
Не позднее, чем в среду вечером…»
На развороте новой тоненькой книжки черными буквами по белой бумаге было выведено (грамматика и пунктуация сохранены):
