Этим планам чуть не помешал Прелат, специально посланный конгрегацией для наведения порядка в епархии, зараженной ересью, рожденной фантазиями прошлого Епископа, «улыбкой» непонятно откуда взявшегося Юродивого и трактатом некоего Бакалавра о мистическом влиянии «улыбки» на ауру горожан. Особенно возмущало Прелата предложение канонизировать не только выжившего из ума Юродивого, но и медную Рынду, с которой, по утверждению Бакалавра, молчальник-Юродивый ночами разговаривал. «Улыбку», которая продолжала жить на паперти и после смерти Юродивого, Прелат объявил «улыбкой дьявола», твердо решив извести ее окроплением святой водой и битьем специальными кожаными плетьми, с помощью которых он успешно изгонял бесов из одержимых.
Прелат так спешил исполнить приказ конгрегации, что потребовал от капитана изменить курс и провести судно в порт кратчайшим путем, что стало причиной несчастья: когда черная полоска берега уже обозначилась на горизонте, на море опустился непонятно откуда появившийся густой туман, скрывший от матросов все ориентиры. Течение подхватило ослепшее судно и выбросило его на скалы. Парусник сразу пошел ко дну, едва успев спустить на воду спасательную шлюпку с несколькими матросами и Прелатом, которого, как виновника катастрофы, сразу хотели утопить. Но неожиданно раздавшийся в тумане громкий хохот привел всех в оцепенение, так что рыбакам случайно спасшей их шхуны вначале показалось, что они поражены какой-то неведомой болезнью, превратившей их в недвижные, немые статуи с живыми плачущими глазами.
На берегу спасенных встречал весь город. Прелата, в сопровождении толпы прихожан, служки на специальных носилках понесли в церковь, чтоб отслужить благодарственный молебен «за спасение на водах». Но едва процессия взошла на паперть, как Прелат соскочил с носилок, вошел в храм и сразу начал читать проповедь о многоликости дьявола, избравшего для своих козней некрепкие в вере души прихожан, поверивших в чудесные свойства «улыбки» Юродивого и оздоровляющий воздух звон колокольчиков, до сих пор висящих на шее у некоторых прихожан.
Спасенных матросов портовые шлюхи отвели в свои кельи и, пользуясь древнейшими из известных способов оживления мужчин, целую неделю снимали с них оцепенение, возвращая жизненно важные органы в естественное состояние. Лечение, вероятно, продлилось бы и дольше, если б не огромное количество мух, слетевшихся к борделю на запах мускуса и рома: мухи набились во все щели, облепили глаза, при каждом вдохе и выдохе влетали и вылетали изо рта, как пчелы в улей, а ром в стаканах превращали в живую жужжащую массу.
В день, назначенный Прелатом для очищения стен и паперти собора от «улыбки», а души прихожан – от скверны ереси, собралось людей больше, чем обычно бывало на воскресных богослужениях. С церковными знаменами, хоругвями, статуями святых на носилках, кувшинами, полными святой воды, и кожаными плетьми для изгнания бесов, толпа с песнопениями двинулась шествием вокруг храма. Но едва они подошли к месту, где больше всего любил сидеть и улыбаться Юродивый, огромная свора собак, сбежавшаяся со всей округи, закрыла своими телами ступени паперти, а на их спины вперемешку уселись голуби и крикливые чайки.
Появление людей с плетками никак не напугало их. Собаки, оскалив зубы, угрожающе рычали и бросались на каждого, кто осмеливался приблизиться к ним, а птицы, низко носясь над толпой, больно били крыльями по глазам.
Увидев нерешительность верующих, Прелат, с епископским посохом и крестом в руках, смело пошел на собак. Люди в страхе замерли – казалось, собаки вот-вот разорвут его, но свора неожиданно расступилась, и Прелату открылась Улыбка Юродивого. Прелат замер. Вначале ему показалось, что Улыбка сотворена умелой рукой художника, сделавшего ее похожей на улыбки многих изображений святых на стенах храмов, но через мгновение он понял – Улыбка живая, и она, помимо воли входит в него. От глаз Улыбка постепенно сошла на лицо, разгладила мышцы, напряженные многолетними суровыми проповедями, потом раскрыла в улыбке плотно сжатые губы. Прелат почувствовал, как Улыбка необъяснимой радостью вошла в его сердце и куда-то рядом, в место, которое он никогда раньше не ощущал, а сейчас со страхом прозрения заглянул туда и открыл в себе безмерную глубину себя самого.
