Бакалавр попробовал соединить черепки – они мгновенно склеились, и он ощутил в руках тяжесть наполненного водой кувшина. Получалось, что сон продолжался наяву, но не целиком, а застрял осколком в какой-то части сознания, как болезнь, которую не всегда ощущаешь, но всегда носишь в себе. Осколок сна Бакалавр попробовал извлечь из сознания, вылив воду из кувшина на голову, как это сделал в его сне Агасфер – вода была вполне реальной. Капли ее, попавшие на стенки аквариума, разбудили Рыбу, и она, расплескивая воду, испуганно заметалась в тесном стеклянном пространстве.
На следующий день после лежания на паперти Прелат не вышел к воскресной мессе. Прихожанам объяснили, что святой отец простудился после долгой молитвы на холодных плитах, но это было не так: он не мог выйти на амвон и призвать силы небесные наслать кары на еретиков с улыбкой Юродивого, непонятным образом отпечатавшейся на его лице.
Целую неделю, отказываясь от еды и питья, он, стоя на коленях в маленькой келье, неустанно молился и истязал себя кожаной плетью в надежде, что боль избавит его от застывшей на лице улыбки. Он даже пытался «зашить» улыбку суровой ниткой, как это делают монахи-молчальники, давшие обет молчания, но стальные иглы гнулись и не могли проткнуть мягкую плоть губ. От отчаяния он готов был наложить на себя руки и умолял подсыпать ему яд в воду, но перепуганные служки, по совету китайца Лао Джинджао, напоили Прелата успокоительным настоем из желчного пузыря тибетского медведя, и погрузили его в долгий сон, длившийся до сорокового дня по смерти унесенного смерчем Епископа.
Проснувшись, Прелат первым делом посмотрел в зеркало: улыбка была на месте, но она перестала беспокоить его. Поднявшись на амвон, Прелат неожиданно для паствы с улыбкой объявил, что Епископ не был унесен смерчем вместе с сорванными крышами, сломанными деревьями и прочим мусором, а был Вознесен Силой Небесной к престолу Всевышнего. Епископ хоть и грешил, пытаясь неправедно обрести святость, но был человеком добрым, людям зла не делал, а то, что случилось с Рындой, можно объяснить его желанием изгнать Дьявола из непокорного колокола.
Внезапная перемена, случившаяся с Прелатом, сначала обеспокоила прихожан – прошел слух, что его покусала бешеная собака, когда он лежал в беспамятстве на паперти, – но вскоре они поняли: пораженные бешенством люди не улыбаются.
Постепенно горожане привыкли к улыбке, не сходившей с его лица ни на минуту, и к долгому сидению Прелата теплыми вечерами на паперти ровно на том месте, где любил сидеть Юродивый. Привыкли к Прелату собаки и голуби, которых он, как и Юродивый, стал подкармливать, покупая мясо и зерно на свои деньги, а если их не хватало, брал из храмовой кассы, вызывая неудовольствие приходского Казначея, сообщавшего обо все причудах Прелата в конгрегацию.
Особенно Казначея раздражала дружба Прелата с Бакалавром, которого он считал безбожником, нарушившим патриархальную жизнь не только городка, но смутившего еретическими идеями даже Епископа, позволившего напечатать кощунственный трактат о необычайных свойства улыбки Юродивого и благотворном влиянии ее на ауру людей, как доказательство его святости. Через доверенных людей Казначей пытался взбунтовать прихожан и предать книгу сожжению, но горожане отказались разводить костер из книг, хорошо помня, что именно Бакалавр спас воздух города от смерти, вернув в него живительную силу микробов и минералов.
Все свободное время Прелат проводил в долгих беседах с Бакалавром, который научил его по движению губ понимать Рыбу-Капитана, научил различать слова в тонких вибрациях медной Рынды и неслышном звоне живущего в ней Звона. Они открыла ему новое измерение жизни, в которой реинкарнация – это бесконечная цепочка различных воплощений, ведущая к совершенству бессмертия. Прелату открылась многосложность мира, в котором лично он ничего не значил, но был частью его, и весь этот огромный сложный мир мог стать совершенно иным без лично его маленькой частички, которая задумана специально для какой-то большой работы, которую ему, как и каждому рожденному человеку, еще предстояло совершить.
Служение в храме стало тяготить его. Суетная сущность прихожан с аурой, почти лишенной небесного цвета, их ничтожные помыслы и молитвы, где главными словом было «дай» и «помилуй», не вызывали сочувствия и желания отпускать грехи.
Проповеди его с каждым днем становились короче. В них было больше молчания, чем слов: их заменила улыбка, которой он пытался улучшить цвет ауры прихожан, как это делал Юродивый, после смерти которого аура прихожан заметно истоньшала и потемнела от накопившихся не отпущенных грехов: о них старались не вспоминать и не каяться на исповеди, отчего вино и хлеб причастия не превращались в их телах в очистительную Кровь и Плоть Спасителя.
