– Мы сидели в углу двора, рядом с сараями для хранения шерсти. Тони уже лег спать. Пылал костер. Кто-то принес несколько бутылок Southern Comfort[16]. Почти все девчонки уехали на экскурсию в Сидней, на пасхальный фестиваль. А мне родители не могли выделить денег на поездку, и я осталась. Но я за это не переживала. Предпочитала выпивать вместе с ребятами. Среди них я была единственной девчонкой. И совершенно не замечала, что бутылка возвращалась ко мне, обойдя лишь полкруга. В конце концов дошло до того, что мальчишки просто передавали мне бутылку, а сами не пили. Одна бутылка закончилась, мне дали вторую. Они смеялись надо мной, и я смеялась вместе с ними: думала, это смешно. Я вела себя раскованно, потому что в кои-то веки рядом не оказалось старшего брата, который отгонял всех от меня. Моего Питера в тот вечер тоже не было. Он был на год старше меня, уже окончил школу и на время уехал работать на ферму где-то на севере. – Шел улыбнулась, глядя на свои руки, лежавшие на зеленой скатерти. – Конечно, тогда он не был «моим Питером». Просто Питер Томпсон, парень из школы. Мы с ним иногда переговаривались, улыбались друг другу. Мне казалось, что я ему нравлюсь, хотя в толк не могла взять, чем ему приглянулась дылда, на которую никто другой вообще не обращал внимания. С севера он прислал мне письмо. Написал, что хочет встретиться со мной, когда вернется домой. Что думает обо мне. Наверно, это было первое и последнее письмо в жизни Питера, и я до сих пор его храню.
Констанция боролась с желанием встать и взять свою чашку с рабочего стола. Почему-то в глаза Шел смотреть она не могла и потому смотрела на ее рот. В каком-то журнале она прочитала: если смотришь на рот собеседника, пока тот говорит, тому кажется, будто его слушают. Шел, очевидно, было важно то, что она рассказывала.
– Шел, продолжай, пожалуйста.
Та не добавила в свой чай молока. Сидела, обхватив ладонями горячую чашку.
– В общем, я была счастлива, потому что думала об этом. Может, потому и пила так много. Я предвкушала встречу с Питером, и мне казалось, все видели, что я счастлива, и потому крутились возле меня. Мы засиделись допоздна. Было уже часа четыре утра. Помнится, я сказала: «Ладно, ребята, маленькой леди пора домой». И рассмеялась собственной шутке, ведь я была выше многих парней. А потом я попыталась встать и упала. Мы расхохотались. Мальчишки помогли мне встать, и мы пошли, сели в чей-то ют. У всех парней были юты. Я пыталась… пыталась вспомнить, чья это машина. Мальчишки залезли на платформу. Не знаю, сколько их было. Я заснула в кабине, а когда проснулась, решила, что мы остановились, потому что подъехали к моему дому. Дверца открылась, и я вывалилась. Мы были у ручья. Я учуяла запах воды. Я лежала ничком на холодной земле.
Констанция остро сознавала, какое у нее выражение лица, как лежат на столе ее руки.
– Кто-то тронул меня за ногу. Они задрали на мне юбку, стащили с меня трусы. Я стала вырываться. Вся была в грязи. Чувствовала на лице чужие руки, зажимавшие мне рот, потому что я кричала, громко кричала. – Шел на мгновение умолкла. – Я была девственницей. Боль была жуткая. Пронзительная. Все четверо причиняли боль. Может, их было всего двое, но каждый сделал свое дело по два раза. Не могу сказать.
Констанции хотелось подняться из-за стола, включить чайник. Словно мозг пытался отвлечь ее, предлагал подумать о другом, не о том, что она услышала. Но Шел продолжала свой рассказ:
– Потом они погрузили меня в ют, бросили ничком на платформу. Когда машина остановилась в конце моей улицы, я кое-как слезла. Уже было, наверно, часов пять утра. Я была вся в грязи – лицо, руки, весь перед. Никто из них не вышел со мной, но я помню: когда они уезжали, Стив смотрел на меня из окна со стороны пассажирского кресла. Он был одним из них. Ему тогда было всего пятнадцать, но он насиловал меня вместе с остальными.
Из-за этой последней фразы, подозревала Констанция, и был затеян весь разговор. Грудь сдавило, будто из нее вышибли дух.
– Что Стивен тебе сказал сегодня утром? – спросила она.
– Чтобы я держалась от тебя подальше, – ответила Шел безжизненным голосом. Казалось, рассказ выхолостил ее. К чаю она так и не притронулась. Сидела, сгорбившись над чашкой. – Я скрыла это от родителей. В дом зашла с заднего двора. Приняла душ. Одежду, что была на мне, выбросила. Не хотела, чтобы кто-то знал. Я даже толком не помню, кто еще там был, кроме Стивена.
Прямо за спиной у Шел на стене висел семейный фотопортрет, который Стив подарил жене на День матери. Все трое в белых рубашках и джинсах, Констанция, Стивен и Эстер, позировали на фоне декорации в фотоателье.
– И что ты предлагаешь мне с этим делать? – Констанция задыхалась, будто только что бегом поднялась по длинной лестнице.
Шел содрогнулась, съежилась, как слизень, когда ткнешь его палкой. Палку уже убрали, а он еще несколько секунд извивается, пытаясь защититься.
Констанция встала. Ощущение было такое, будто она залпом выпила полный стакан содовой. В горле шипел и пенился гнев.
