Позже Констанция поняла, что уже приняла решение. Продиктовав следователю телефон Шел, она подсознательно сделала выбор. В душе ее произошел некий сдвиг, что-то в ней умерло, когда она увидела туфлю дочери в запечатанном прозрачном пакете, и больше не возродится.
Приехала Шел. Констанция впустила ее, проверив, чтобы дверь осталась незапертой. Ей казалось очень важным, чтобы обе двери – входная и черного хода – не были закрыты на замок. Она боялась, что Эстер, не сумев попасть в дом, просто повернется и снова исчезнет в ночи. Шел принялась мыть посуду, заваривать чай, а Констанция смотрела на график дежурств Стива, висевший на холодильнике. Конечно, он был на работе после полудня. Это какое-то недоразумение. Его ключи от дома до сих пор лежали на кухонном рабочем столе.
Шел не спросила, что произошло. Констанция сидела за столом, на том самом стуле, на который она периодически присаживалась с трех часов дня. Каждый раз, вставая с него, она надеялась, что сейчас увидит, как Эстер входит в дом. Даже не верилось, что с тех пор прошло девять часов. На зеленой скатерти виднелись круги от чашек. Это постарались родственники Стива: не зная, что делать, они в смущении сидели за столом и торопливо пили чай, чтобы поскорее уйти. Час был поздний, но Констанция все ждала, что Эстер вот-вот прибежит домой и примется рассказывать, что она потеряла туфлю и потому так долго не возвращалась – боялась, что мама из-за этого рассердится на нее. Стив вернется и выяснится, что следователи – мошенники, вели фиктивное расследование. Но теперь эти заезжие аферисты испарились, и все будет как прежде. Утренний разговор с Шел ей просто приснился – кошмар, омрачивший ее жизнь в часы бодрствования. Такое с ней уже бывало: порой она просыпалась с обидой на Стива за то, чего он на самом деле не совершал.
Шел сидела с ней в кухне. В час ночи Констанция поднялась из-за стола и пошла в спальню, чтобы позвонить матери. Обычно они разговаривали по телефону раз в год, в день рождения Эстер. Сейчас она решила ей позвонить, потому что, несмотря на все их разногласия – несмотря на то, что мать никогда не была для Констанции палочкой-выручалочкой, – ждала, что та решит все проблемы дочери. Как в игре: берешь карточку, а на ней написано: «
Услышав в трубке сонный недовольный голос матери, Констанция расплакалась. Рыдала так громко, что Шел прибежала из кухни. Она взяла у нее трубку и тихим голосом объяснила ситуацию.
– Шел, скажи ей, чтоб не приезжала! – истерично вскричала Констанция, чтобы Шел поняла, насколько это важно.
Та удивленно посмотрела на Констанцию, но просьбу ее передала, а еще через несколько секунд кивнула и повесила трубку.
– Она не приедет, – доложила Шел так, словно сама не верила в то, что произносила. – Просила позвонить ей, как только что-то станет известно.
Констанция с ужасом представила, как вела бы себя мать, будь она здесь, рядом. В комнате стало бы нечем дышать.
Почему она не способна противостоять тем, кто ее окружает? Это ее проклятие, ее крест.
Констанция вернулась на свой стул.
Она хотела спросить у Шел, как ей теперь вести себя со Стивом, что вообще это значит, но лицо, казалось, отяжелело от слез, набухло, да и не знала она, как выразить свои мысли словами. Она заметила, что лицо Шел тоже мокро от слез, и внезапно ею овладела неодолимая потребность поговорить о чем-нибудь, о чем угодно, только не о том, что сейчас происходит. Нога, на которую утром упала чашка, до сих пор болела. Казалось, это было тысячу лет назад.
– Я тебе рассказывала, почему мы с мамой не общаемся? – спросила Констанция. Она знала, что не рассказывала, но так было проще всего начать разговор.
Шел покачала головой, отирая лицо тыльной стороной ладони.
– Мой отец умер, когда я была маленькой, но я хорошо его помню. В нем было все то, что маме не дано. Доброта, сердечность. Когда он занимался мной, уделял мне внимание, казалось, кроме нас двоих, никого в мире не существовало.
Чайник вскипел, и Шел встала, чтобы заварить чай.
Констанция даже не посмотрела на нее, а продолжала говорить, глядя на скатерть.
– После его смерти мама долго оставалась одна. Но потом начала встречаться с одним из его друзей. Открыто, не таясь. Он периодически навещал ее, справлялся, как у нее дела, и они постепенно сблизились. Но свои отношения не афишировали. Я ни о чем не догадывалась, пока он не переехал к нам.
Констанция вспомнила себя в подростковом возрасте. Внешне она была пай-девочкой. При матери, от которой веяло ледяным холодом, никакой другой она быть и не могла. Но порой в глубине души она позволяла себе злиться, гневаться на несправедливость судьбы: почему не мама умерла, а отец?
– Фрэнк во многом был как мой отец, – продолжала Констанция. – Добрый, сердечный человек.
– Никогда не слышала, чтобы ты говорила о нем, – заметила Шел, ставя на стол две чашки с черным чаем. Молоко в доме кончилось.
