Он вытаращил глаза.
– Ее и без нас ищут. Взрослые. А они знают, что делают. – Льюис по-прежнему стоял со сложенными на груди руками, будто обнимал себя.
– Но ведь пока не нашли. – Я подступила к нему. – А вдруг она чего-то боится? Потому и не идет домой. Вдруг ее что-то останавливает? Может, она думает, что у нее будут большие неприятности? Не знаю.
С того места, где мы стояли, я видела крону фигового дерева во дворе школы.
– Ронни, я не могу. Папа будет дома.
– Скажи ему, что идешь ко мне, а потом мы встретимся у ручья. – Это был важный разговор. Мы с Льюисом ведь не чужие люди.
– Не получится. Я никогда не отпрашивался к тебе домой. У него это вызовет подозрения.
– Один раз ты приходил ко мне поиграть в «Уно».
– Тогда мама меня отпустила. Папа не знал. Это были школьные каникулы, и она куда-то уезжала.
Если моя мама принимала твердое решение относительно чего-то, ее было не переубедить. Но другие дети, я знала, умели настраивать родителей друг против друга.
– А ты попроси маму. Пусть скажет отцу, что ничего плохого с тобой не случится.
– Нет, – ответил Льюис, – не могу. Папа рассердится.
Папа Льюиса – рослый горластый мужчина по имени Клинт – почти не попадался мне на глаза. В тех редких случаях, когда он приходил на барбекю с Льюисом и его мамой, он обычно стоял в компании хохочущих мужчин. Мама никогда не предлагала, чтобы я угостила его закусками, хотя обычно она весьма щепетильна в таких вопросах.
– Послушай, в субботу мне уже влетело за то, что я ходила ее искать. Мне нужна твоя помощь.
– Мне надо бежать, Ронни.
Не глядя на меня, Льюис порылся в своем ранце и затем надел его на плечи, чему было только одно толкование: «Поступай как знаешь».
– Что это? – Я показала на его левую руку.
Из-под короткого рукава его белой школьной рубашки виднелся крапчатый желтеющий синяк. Лилово-бурые пятна напомнили мне мюсли в молоке, которые я ела на завтрак в доме дяди Питера.
– Ударился, когда слонялся на заднем дворе, – ответил он, опустив голову.
– Как можно так удариться? – удивилась я. Его синяк был похож на татуировку Покахонтас в диснеевском фильме[22], который я смотрела вместе с моими кузенами.
– Не знаю. Ударился, и все.
– Ты руку веревкой перетягивал, что ли? «Покахонтас» смотрел?
– Ронни, что тебе надо? – На лице Льюиса появилось выражение, которого я прежде никогда не видела.
– Но ведь это неправильно, – выпалила я. – Она должна быть здесь.
Я хотела показать ему библиотечную книгу о лошадях, хотела услышать от него, что мы найдем Эстер.
Я ждала, что он мне возразит. Скажет, что Эстер уже нашли сегодня утром. Все просто позабыли, что бабушка Эстер увезла ее на неделю – на побережье или куда-то еще, где нет телефона. Что сейчас она находится у мамы ее мамы, а та живет где-то далеко, и я ее никогда не видела. И неважно, что Эстер не любила ту бабушку.
– Копы арестовали ее папу, – тихо произнес Льюис.
– Папа Эстер никогда не обидел бы ее. Если его арестовали, значит, тем более мы должны выяснить, где она может быть.
– Послушай… – Льюис устремил взгляд в сторону ворот: поток учеников, покидавших школу, сильно поредел. – Насчет ее отца ты права. Его там не было. – Он резко умолк и огляделся. Я думала, Льюис скажет что-то еще, а он посмотрел на меня так, будто умолял больше ни о чем его не спрашивать.
– Где его не было, Льюис?
– Я видел Эстер в тот день. – Кожа на его лице натянулась, брови сдвинулись под верхней границей очков. Казалось, произносимые слова доставляют ему физическую боль. – После школы.
– Где? – задала я первый вопрос, что возник у меня.
– У Грязного ручья.
Мое сердце, привязанное к воздушному змею, рвануло вверх и резко опустилось в груди. Там мы с Эстер прятали свою коробочку.
– Я видел там еще какого-то мужчину, – продолжал Льюис. – И это точно был не ее отец.
– А ты хорошо знаешь, как выглядит ее папа? – спросила я.
– Конечно. Я видел его много раз.
– Что ты делал у ручья?
– Ничего, – ответил Льюис. – Балду гонял.
– После школы?
– Да.
– В котором часу это было?
Я шагнула к Льюису, и он напрягся, будто ждал от меня удара. Мне и вправду хотелось наброситься на него с кулаками. Заставить признать, что я права. Это было куда серьезнее, нежели болтовня Барби.
– Ты сообщил об этом кому-нибудь? – Льюис молчал. – Разве полицейские тебя не спрашивали? Неужели не понимаешь, что это очень важно? – Мне хотелось вопить от досады. – Эстер – твой друг.
Паника, бурлившая во мне с пятницы, со всей силой обрушилась на меня. В кончиках пальцев закололо, во рту появился металлический привкус, как тогда, когда Эстер на спор вынудила меня лизнуть железный забор.
Лицо Льюиса оставалось бесстрастным. Это выражение было мне знакомо. Я часто наблюдала, как на школьной игровой площадке его черты каменели: ноздри вздернутого носа раздувались, глаза за стеклами очков сощуривались, и он будто складывался в себя, пятясь от мальчишек. Сомневаюсь, что сам он за собой это замечал. Сейчас, увидев это, я разозлилась, как злишься на некое маленькое, слабое, беспомощное существо.
