— Что? Ты вновь мне перечишь? — взревел князь.
Я промолчал.
— И сколько ты предлагаешь? — спросил самопровозглашенный архиепископ, в очередной раз засвечивая себя, как теневого руководителя северо-восточной Руси.
Я задумался. Нет, я не думал о том, сколько именно стал бы платить Ростиславу Юрьевичу. Я принял решение сопротивляться, уничтожить князя. Но соглашаться сразу — это раскрыть себя. Ведь сразу понятно, что я лишь тяну время, соглашаясь на условия князя. Пауза затягивалась, а я, используя все свои актерские способности, делал вид, что мучительно принимаю решения.
— Двадцать долей. И никаких соглядатаев на производстве быть не должно, — выдал я свое предложение.
— Что⁈ — прогремел гром под сводами княжеской палаты.
— Подожди гневаться, великий князь, — Нифонтодернул Ростислава.
Лжеархиепископ встал со своего места, неспешно пошел в мою сторону. В тишине был слышен лишь мерный шум от шагов того, кто повелевает повелителем. Нифонт подошел близко, и при свете чадящих факелов стал рассматривать плетение панциря, что был сейчас на мне.
— Дозволишь? — не то, чтобы спросил, а лишь обозначил вопрос Нифонт, указывая на мою саблю.
Отказать в таких условиях я не мог, так что отстегнул ремень и передал ножны с клинком внутри. Самопровозглашенный с пониманием дела стал рассматривать саблю.
— Доброе оружие. Не видел нигде такого. И у кипчаков сабли иные, — сказал лжеархиепископ, приставил свой посох к столу и, словно профессиональный воин, стал проверять балансировку клинка, имитировать удары.
И все-таки этому человеку больше бы подошло одеяние ратника, а не священника. Впрочем, в Новгороде архиепископ — это часто и воин. У него есть своя дружина, которая может не сильно уступать даже княжеской. А управлять воинами не может человек, который абсолютно ничего не понимает в ратном деле.
— Великий князь, такие сабли, такие брони нигде более не делают. Если лишиться таких мастеров, что в Братстве работают, мы можем ничего не взять. Посему, елико смиренно прошу тебя, Ростислав Юрьевич, пересмотреть свои условия. Но ты должен знать, сколько производят в мастерских Братства такого оружия, — сказал Нифонт, передал с неким трепетом пояс с ножнами и саблей, подхватил свой посох и чинно отправился вновь на свое место по правую руку от князя.
— Будь по-твоему, владыко. Твоими устами Бог говорит. Так что тридцать долей от всего. Но воинов на моих землях никогда более тысячи быть не может. Пусть идут в Дикое поле или сарацинов бить. Ты меня понял? — сказал князь и его слова звучали, словно одолжение.
— Мне нужно время подумать, — отвечал я.
— У тебя три дня, нет, четыре. А после привезут твою жену и сына, и тут… Или смерть и тебе и твоим родным, или… — князь вновь встал со своего стула и заорал. — И не смей вступать в мои дела с Изяславом. Пока я не прошу тебя свое войско дать. Но после моей победыты присягнешь мне. Все, посиди в темнице! Нет, вначале письмо напиши своим родным, что ждешь их и кабы воины мои целы были все.
Ничтоже сумняшеся, я написал письмо, хваля себя за то, что предупредил всех: любое мое письмо о сдаче — это все наоборот, оно означает, что нужно бить ворогов, и никого не выпускать из земель Братства.
— Князь, там я подарки тебе вез, — сказал я, наблюдая, как ко мне выдвинулись сразу пятеро гридней, чтобы схватить, а все соседи по столу съежились и расчистили место на лавке. — Это не дары. Это тебе в счет уплаты выхода!
И Ростиславу даже не было, что сказать. Он же, получается, украл то, что я собирался ему дарить. А это, каким бы суровым князем не был Ростислав — бесчестный поступок. Но пусть так, я почищу еще казну этого… Да чего уж там — Мудака!
Улицы Суздаля бурлили. Люди, еще недавно бывшие забитыми, нерешительными, стали выходить из своих домов и сбиваться в стайки. Пока еще прибывшим в город новгородцам удавалось сдерживать недовольных их присутствием горожан, но ситуация накалялась с каждой минутой.
Достаточно было на улице появиться десятку человек, как через минуту к этой группе присоединялись двое, через пять минут еще пятеро, а после эти группысоединялись. Но все равно, людей пока что было мало, чтобы думать о серьезном деле, например, идти на вызволение епископа и преподобной Ефросиньи. Так что людей направляли на одно подворье, чтобы там организовывать.
Епископа и Ефросинью не арестовали, по сути, так и не притесняли практически ни в чем, кроме одного — не разрешали выходить за территорию строящегося женского монастыря. Епископ Ануфрий, в компании с прибывшим сюда же отцом Спиридоном, сопровождал преподобную Ефросинью, когда монастырь окружили и не дали оттуданикому выйти. Нет, конечно же, епископ пошел вперед и потребовал выхода, но его «завернули». И здесь, как раз, не обошлось без рукоприкладства. Вот только руки к православному «приложил» свей, католик, а, может, так и почитатель Одина. Но он делал это под стыдливые отворачивания глаз православных.
