Так прошло полчаса, пока юноша не узнал каждого гостя, как кого зовут и откуда родом. Раньше, в детстве, он так мечтал побывать на балу, потанцевать в паре с красивой дамой, ему чудилось, будто бал – это необыкновенное чудо, в котором нет места для грусти; сейчас же его съедала тоска – нет, не о таком бале грезил он, все было полно чванства, лицемерных улыбок и фальшивых комплиментов. Григорий ощущал на себя их насмешливые взгляды, ухмылки: для европейцев он даже в гусарском костюме оставался диким москалем и еретиком-схизматиком. Молодой человек уже решил было удалиться под каким-нибудь предлогом, дабы не чувствовать себя скованным на балу, как вдруг к нему подошел Константин и, взяв под руку, подвел к пожилому мужчине с редкими седыми волосами, короткими усами, торчащих из-под большого прямого носа, его темные близко посаженные глаза глядели так, словно видели человека на сквозь. От этого пристально взгляда «царевич» внутри съежился и похолодел, немного отступив на шаг, что не ускользнуло от незнакомца.
– Канцлер Лев Сапега, – представил пан незнакомца.
«Лев Сапега? – воскликнул про себя Григорий – Да он же все знает, всю правду о царевиче Димитрии? Неужто настал мой последний час? Неужто я рухну в пропасть, так и не поднявшись на вершину?» Но канцлер едва лишь усмехнулся в усы и проговорил:
– Приветствую вас, князь Димитрий Иоанович. Добро пожаловать в Речь Посполитую.
«Значит, не узнал! А если и узнал, то решил подыграть», – радостно подумал молодой человек.
Конечно, Лев Сапега сразу понял, что мнимый царевич и есть самозванец, о котором писал в посланиях Борис Годунов, более того, во время убийства настоящего царевича канцлер был на Руси и знал обо всем из первых уст, вот почему он с такой усмешкой глянул на Отрепьева, который не имел ничего общего с Димитрием. Канцлер точно знал, что у мальчика не было никаких отличительных признаков вроде бородавок и разной длине рук; знал и то, что тот страдал эпилепсией в тяжелой форме, был слаб здоровьем и безумен – ничего общего с этим крепким, умным человеком. Но, какова бы ни была причина, Сапега решил держать все в тайне… до поры, до времени.
Проводив еще одного гостя в пиршественный зал, братья Вишневецкие решили потолковать с канцлером о том, действительно ли это сын Иоана Грозного или же беглый монах, расстрига, чернец Григорий, как писали о нем из Москвы.
– Это мы сейчас проверим, – ответил Сапега и сказал, – есть у меня один человек по имени Юрий Петровский, который много лет назад служил в Угличе самому царевичу. По крови он лифляндец, некогда звавшийся на Руси именем Петрушка. Должен же он узнать Димитрия, если они росли вместе?
– Где этот холоп? – воскликнул от удивления и даже какой-то радости Константин, сам еще до конца не уверенный в искренности Григория.
– Да он здесь, вместе с другой челядью. Я специально его привез с собой.
Вишневецкий приказал одному из лакеев призвать к ним Юрия Петровского. Молодой холоп, с виду боевой парень, должно быть зная свою роль, при виде Отрепьева широко улыбнулся и проговорил, что это и есть тот самый царевич, которого якобы убили в Угличе, при этом никто из собравшихся не обратил внимание на один нюанс: Петровский первое мгновение пристально вглядывался в лицо самозванца, по нем сразу стало понятно, что он никогда прежде не видел этого человека. Однако же, сам Григорий, научившийся за два последних года хитрить, первый подошел к молодому человеку и по-братски обнял его со словами:
– Наконец-то, мы встретились. Сколько лет прошло с той поры, когда мы в последний раз играли в орешки?
– Да-да… а я и не сразу признал тебя, царевич, уж больно ты вырос да похорошел, – с этими словами Петровский улыбнулся и стал делать вид, будто он действительно рад этой встречи.
Лев Сапега поблагодарил своего слугу и, повернувшись к братьям Вишневецким, спросил:
– Ну, теперь вы все поверили?
– Да, – хором ответили те, – этот человек действительно царевич!
Через несколько дней после бала Григория вместе с братьями Вишневецкими пригласил к себе тесть Константина, Юрий Мнишек. Этот пожилой человек с грубыми чертами лицо и большим ростом был воеводом того времени. Его любовь к роскоши и расточительству привела к тому, что он погряз в долгах, которые никак не мог выплатить; но даже не смотря на такое затруднительное положение, ни он, ни его младшая пятнадцатилетняя дочь не могли прожить ни дня без праздника. Дни и ночи напролет в их поместье гремела музыка, отовсюду съезжались такие же кутилы как и они: паны, светские дамы, благородные рыцари, богатые купцы. Все как один приезжали, дабы поглядеть на юную красавицу Марину, которая была слишком хитра, слишком умна и честолюбива для своего возраста. Красавица, росшая в богатстве и роскоши, была разбалованной родителями, которые с пеленок внушали ей великую роль и любовь к власти.
